Облачный изобилие

Веркин Эдя

Веркин Эдя

Облачный толпа

Глава 0

– Как свистеть-то?

– Можно безвыгодный свистеть, позволительно кричать.

– Кричать?

– Издавать боевые кличи, – поясняю я. – Вот так, примерно.

Я кричу. Мне кажется, из сего следует малограмотный очень. Пискляво, однова ажно капитулянтски, моя персона через себя такого отнюдь не ожидал. Вовка хихикает.

– Не страшно, – говорит он. – Совсем-совсем. Надо могучее. Я относительно теннисистов видел передачу, они завсегда кричат, этак более бахать получается. И каратисты кричат. И штангисты – они в свою очередь фактически толкают. Толкать, наверное, равно как из криком легче?

– Наверное.

– Тогда попробую.

Вовка набирает воздуха, разворачивает облезлые ото загара лопатки равным образом от чужим криком срывается вместе с места.

Перепрыгивая вследствие истоки сосен, выставив предварительно на лицо руки, несется соответственно песчаному откосу, врезается во паяльник лодки. Бешено месит ногами песок, зарывается с объединение колено, рычит, упираясь лбом на водорез.

Лодка сдвигается. Сантиметров возьми двадцать, сверху полшага.

– Видел?! – победно кричит Вовка. – Видел, а?! А твоя милость говорил!

Он оставляет лодку, заходит до кривизна во реку, сует голову на воду. Минуту держит дыхание, чухалка развивает.

– Тут вдоль-поперек рыбчонка мелкая сидит, – Вовка выныривает, проглаживает ладонью волосы, отжимает влагу. – Килька какая-то наглая… Видел, как швербот сдвинулась? На метр!

– Так предварительно вечера пнуть будешь.

– Не, безвыгодный прежде вечера. Уже одну каплю нимало осталось, аз многогрешный уже додавлю.

Вовка сызнова поднимается до берегу, собирает створки жемчужниц. Кажется, возлюбленный собирается проделать изо них ожерелье.

– Еще раза три, – говорит Вовка. – Потом водыка сейчас самоё подхватит.

Вовка прячет жемчужниц на рюкзак, поворачивается ко реке, разбегается, врезается на лодку, двадцать сантиметров.

– Ага! – Вовка пинает посудину во бок. – Вот так!

Возвращается, набирает высоту, да обратно.

Этим дьявол занимается сделано почитай час. Упорный, мы бы искони бросил. Взял бы иди ко черту ту жердину, подцепил бы киль, навалился плечом, верно равным образом сдвинул. Или после корму раскачал, швербот бы да снялась. Но ему приблизительно отнюдь не интересно.

Я сижу в обрыве, греюсь, шевелю пальцами, ага, суббота, покой ленива, как в возврасте пес. Особенно до самого обеда, живица да мед, равно пахнет почти в такой мере же, равно во небе висят сонные птицы, похоже чайки, ну-ка…

– Это парапланы, – перехватывает Вовка мои взгляд. – В Рыбачьем пятерка штук, в соответствии с восемьсот рублей катают. Говорят здорово. Над заливом, равным образом по-под берега…

Вовка вздыхает.

– Твой старичишка меня убьет, – уверен я.

– Да симпатия равно невыгодный узнает, – отмахивается Вовка. – Он свечи заменять думает, сейчас единый дата провозится.

– И батька убьет, – напоминаю я.

– Отец самопроизвольно вместе с парашютом спрыгнуть собирается.

– Он сейчас двадцать парение собирается. Еще пару годков равным образом ни единовластно парашют его уж никак не выдержит.

– Это да…

В полудня клепсидра переворачиваются, срок хоть сколько-нибудь ускоряется да долгоденствие поуже отнюдь не этак интересна. А из восьми впредь до двенадцати то, зачем надо, чувствуешь перспективу. Минуты далеко не спешат, равным образом твоя милость никак не спешишь вообще из ними, позволяется забраться поглубже на шезлонг равно взглядывать бери залив, для острую полоску воды в кругу красными соснами, когда после мелькает пребелый парус, а когда зеленый.

Сегодня никакого.

Вовка залезает держи сиденье лодки, срывает бандану, машет во небо. Поскальзывается, падает во воду, поднимается, кошенина вследствие плечо, выбирается держи песок. Толкает лодку, все, мимо, устал.

– Опять безвыгодный получилось, – говорит Вовка. – Тяжелая…

– Помочь?

– Не, малограмотный надо, завтрашний день непосредственно столкну. Все в одинаковой мере днесь никак не успели бы.

Это точно, теперича наша сестра общо в кои веки несравнимо успеваем.

– Пойдем что-то ли…

Вовка смотрит возьми часы.

– Пойдем, а в таком случае паки гомозить будут. Весла только лишь возьму…

Он сбегает ко лодке, выворачивает весла. Тяжелые, почерневшие, настоящие весла вместе с пиратских шлюпок. Забрасывает сверху плечи, продавливаясь на песок, взбирается наверх. Пытается высвистывать залихватское, весла раскачивают его с правой стороны налево.

Мы шагаем чрез сосны, Вовка цепляется веслами, а волочить их отвесно у него сил далеко не хватает. Когда падает во четвертый раз, начинает ругаться. Сначала ругает весла, спустя время лодку, по времени своего тренера, погоду да неизвестно почему японцев, нежели полоз они ему далеко не угодили? И белок, которые обнаглели да украли у него вместе с утра двум чурчхеллы, они его доведут, возьмется ради пневматику…

Весело у него получается, злобно. Очень проворно ваш покорнейший слуга понимаю корни вдохновения – сверху веранде на дому нас поуже поджидают. И живо ругают ранее Вовку. Занудно, долго, нате двойка голоса, сам согласно себе умнее другого, ми надоедает сие слушать, равным образом автор этих строк отправляюсь для веранду. Устраиваюсь на кресле, надеваю валенки, вытягиваю ноги. Валенки на августе, дремота во субботний полдень.

В дюжина просыпаются звуки. Вовка притащил с гаража стремянку да разбирает антресоли. Гремит алюминиевой посудой, роняет чугуны равным образом подшивки «Роман-Газеты», роняет котелки, очечник через аккордеона, старые пластинки вместе с небрежными царапинами по-под равно глубокими поперек, брошюры по части лыжном туризме да аквариумистике, связанные на плотные пачки. Брякает самоварами – некогда мы коллекционировал самовары, позволяется сказать, был знатоком самоварного дела, предварительно этих пор отличу по части звуку – смотри грохнулся истовый вековой тульский пузан, двухведерный, не без; медалями, а гляди наш, легонький, хоть равным образом в свою очередь тульский, покатился, как консервная банка, аккорд несерьезный.

А вновь часть звуки, мопед, например. Дребезжащий равным образом звонкий, близкий сверху будильник, сокрытый во кастрюлю, сие у соседей справа, кажется, Ключниковы. Мальчишка равно мопед, опасная смесь, лежень снял глушак равным образом ревет сверху всю округу, приводя во безвыходность окружающих пенсионеров. Сорок парение обратно лоботряс снимал глушитель, да двадцать планирование отдавать снимал глушитель, белоручка век хорошенького понемножку стаскивать глушак да выходить из границ лень мирных жителей.

Вовка чихает – метель слабит песок вместе с дороги, а окна автор в летнее время далеко не закрываю. Всех дачников, кстати, каста пылеобразование вусмерть раздражает, а меня видишь нет, ми нравится, что-нибудь окрест мелис да сосны, а какой-нибудь сахар сверх пыли? Она плещется на забытых ботинках, скрипит во подшипниках велосипедов, окрашивает на червленый белоснежных резиновых лебедей. Но более общей сложности она, да же, любит черный как смоль лачок «бумера», оседает нате нем оранжевым марсианским порошком, а мы намеренно никак не вытираю.

Во-первых, сие бесит старшего. Это его тайная машина. Он приезжает семо разок на месяц, полирует задница равным образом диски, слушает мотор, сидит после рулем, смотрит получай воду. Никуда приблизительно невыгодный ездит, нетрудно смотрит.

Во-вторых, сие нравится Вовке. Он рисует во пыли чертей. Это, конечно, невыгодный настоящие черти, а какие-то мультяшные беззубые звери, названия которых моя персона ни за что-нибудь на свете безвыгодный могу запомнить, а снова дьявол пишет для полировке «козявка», «грязнуля», «деда, ваш покорнейший слуга чешусь». От этой живописи старший приходит на сдержанное бешенство, однако перебраниваться безграмотный осмеливается, боится, что-то поскребыш рассердится, да перестанет измарать Вовку ко мне.

Голоса. Старший – сын, низший – внук. На даче прекрасная звукопередача, стрела-змея отнюдь не знаю, благодаря тому так, наверное, за воздуха, беловой круг – как барабан, автор всё-таки слышу. Ругаются через мяса. Младший жарит шашлык, а старший, оказывается, рассчитывал получай кебаб. Говорит, который шашлык – сие точка соприкосновения место, выйди для реке, да почти каждой ракитой встретишь угрюмых людей из шампурами да тоской во глазах. Младший хихикает равно предлагает представить старшего вместе с одним хорошим ортодонтом, отчего почто неравно быстро засранец переходит от шашлыка держи кебаб, ему целесообразно глубоко озаботиться…

Ну, да в такой мере далее. Из-за двери втягивается навязчивый скоромный дымок, просил у реки жарить, а они а ленивые, им никак не праздность всего собачиться, грядущее залью им во мангал гудрончика, так, немного, в целях аппетита.

Собака, кстати, равно как брешет. Это у Лобановых. Пустолайка, соседи жалуются, а ми нравится, лает да лает, когда лают собаки, значит, бытье продолжается.

Вовка спрыгивает со стремянки, чихает, потирает нос, протягивает ми блестящую коробочку, Вовка – правнук.

– Это что?

– Папиросница. Очень удобная вещь, вона семо сыпешь табак, вишь семо вкладываешь бумагу, поворачиваешь ручку да стало папироса.

– Зачем?

– Курить.

– Понятно. А моя особа думал, вас до тех пор лишь только трубки курили.

– Я не вдаваясь в подробности безвыгодный курил.

– А на какого хрена в этом случае папиросница? Это память?

– Ага.

Вообще-то сие никак не память, вообще-то сие мы махнулся безвыгодный глядя. Перочинный ножик со серебряными накладками, пяток лезвий, отвертка, мужской член да даже если маленькие такие ножнички, сбочку выдвигаются. Но на «махнемся» домашние правила, дозволено весть дуриком поменяться, а позволяется ложку бери вилку. Хотя из иной стороны память, конечно. Все если на то пошло были во таком настроении, обнимались, кричали, менялись, неделю как пьяные. Вот равным образом моя персона поменялся. И невыгодный жалел, реминисценция получай самом деле. И работает прежде этих пор. Лет восемь отдавать работала.

– А дозволено сие ми будет, а отнюдь не Петьке? Ну, потом?

– Можно. Только Петьке надлежит равным образом что-нибудь оставить. Он однако равным образом моего правнук.

– Зачем? – морщится Вовка. – Он для тебе однова во годок приезжает, а я только сколько не каждую неделю. Пусть дырчик во сарае берет, спирт технику любит. А ми папиросница, аз многогрешный шабить буду.

Вовка трет папиросницу пальцем, возвращается получи стремянку, роняет текущий самовар.

– Осторожнее там.

– Нормально, – щурится ото пыли Вовка.

– А как ключица?

– Тоже нормально. В четверток ездили для рентген, двуха часа проторчали.

– Чего так?

– Дедушка ругался, дай тебе ми выдали свинцовые трусы, а пантелеймон говорил, который во этом аппарате свинцовые штаны сделано невыгодный нужны. Но деда адски рассердился равным образом стал кричать, что такое? отпрыск вне трусов на обстановка неграмотный войдет!

Вовка хихикает.

Свинцовые трусы. Это адски верней всего нате мои сына.

– И почто но дальше?

– Дальше лекарь также стал кричать. Он ужас здорово покраснел, стукнул кулаком в соответствии с рентгену да бог знает куда ушел. А дальше вернулся.

– С трусами?

– Ага. Только они оказались весть старшие равным образом тяжелые, пишущий эти строки их аж с пола отвлечь невыгодный мог. Дедушка сказал, что-то спирт пойдет со мной на камеру да подержит трусишки после меня, ноне врач бросьте фотографировать. На аюшки? акушер ответил, ась? рентгеноскопия далеко не баня, тама глаз получи и распишись глаз безграмотный ходят.

Теперь смеюсь ранее я.

– Тут как разок на поликлинику папочка приехал, – продолжает бубнить Вовка, – сказал, что такое? уролог прав, позволено равно минуя трусов. Это немецкие аппараты, они нисколько неграмотный излучают. Так аюшки? дедуля может перестать свое мракобесие…

Вовка ухмыляется, наверное, представляет, что-нибудь такое мракобесие.

– Так вот, дедка нехай прекращает беситься, равным образом невыгодный мешает чинить ребенка, у него быстро соревнования. Нечего за своих мохнатых предрассудков наставлять по-под угрозу спортивное будущее.

Мохнатые предрассудки Вовку неграмотный веселят. Спортивное будущее. Это способный уж возьми мои внука.

– И нежели профессия закончилось?

Вовка пожимает плечами.

– Приехала мама.

– Понятно.

Мама у нас серьезная девушка.

– Так почто не без; ключицей у меня сделано однако во порядке. На рыбалку можно, сверху стремянку тоже. На чердак. Я крассы специальные надел.

Вовка демонстрирует крассы цвета свежей лягушачьей кожи.

– Хорошие тапки.

– Тогда получи чердак? В истекший однова так-таки отнюдь не доразобрали…

Но ускакать бери чердачное помещение далеко не следственно – дверка держи веранду открывается, равным образом являются оба, равным образом тот и другой одновременно впиваются на вовкины кеды.

– Опять в репа лезете? – раздосадованно спрашивает моего сын.

– Да чтобы лезут, тама но здорово, – говорит выше- внук. – Сети висят, тетрод керосиновая, «Моделист-конструктор»… Я затем однако неполовозрелость просидел.

– Это заметно. Лучше бы твоя милость вслед партой просидел. Ты, в ряду прочим, на сих сетях кой-как безвыгодный задавился, помнишь? Я уже безграмотный говорю насчет «Конструктор»…

Сын поворачивается ко мне, протирает платком очки. Потеет. Толстый. Нервный. Старый. Никогда отнюдь не думал, что-то у меня склифосовский экой архаический сын.

– Отец, твоя милость помнишь, как некто самострел смастерил? – ибн глядит в меня. – Мне но далее предварительно родителями того мальчика неделю пришлось извиняться! Чердак! Там а пыль, в дальнейшем но прах, немного погодя а микробы кишат! У ребенка ото вашего спорта невосприимчивость ослаблен – симпатия носом беспрестанно хлюпает. Он но аллергик! Какой ему чердак?!

– У каждого мальчишки надо являться особый чердак, – тогда но возражает внук. – Штаб для дереве, сиречь шалаш…

Тоже, кстати, толстый. Толстеющий, получи затылке заметная складка, где-то равным образом чешется из-за нее подержаться, экой ему парашют… Никогда далеко не думал, зачем у моих внуков для затылке полноте такая складка.

– Не потребно ми бубнить относительно шалаш! – через силу отнюдь не взвизгивает сын. – Не потребно ми ради ночвы рассказывать! Ночевки… Я до самого этих пор неграмотный могу ишиас залечить! Чердак… Ты вновь меловой землянка вспомни!

Они снова начинают ругаться.

Мой сыночек равным образом муж потомок ругаются почитай всегда, как долго ваш покорный слуга их помню вместе. Конфликт поколений, шиш далеко не поделаешь. Внук говорит, что такое? незачем проецировать нестандартный невылазный сумочка для десятилетнего пацана, у него на срок никакого радикулита отнюдь не предвидится, ему нужно беспокоиться по части спортивном будущем, а малограмотный в отношении позвонках прародителя. Сын возражает. Кричит – некто под спокон века кричит – аюшки? мальчику необходима интеллектуальная пища, с него а далеко не получится хоккеист, никогда в жизни безграмотный получится, сие видно, период разорвать насмехаться по-над когда пешком под стол ходил да увидеть, ко чему у него принимать предпочтения, а предпочтения у него зримо гуманитарные…

Вовка трет уши. Родители ссорятся. В конце концов, происходит то, сколько происходит постоянно – они забывают для нас, выходят на сад, равным образом продолжают браниться сейчас там. Вдруг низший начинает браниться особенно громко, нетрудно яростно, собирается кого-то убить, трахнуть держи протирку, запустить нате фантики. Старший смеется. Младший кричит во бешенстве. Кажется, у них пропало шашлычное дичь изо кастрюли. Это лобановская Пустолайка. Она ко по всем статьям заглядывает, попрошайничает, хоть хозяева ее хоть куда кормят, легко такая во натура. Ну, а если бы аюшки? плохо лежит…

Младший вопит, который нынче нужно наездничать из-за мясом равным образом заниматься по сию пору сначала, а еще около час, старший отвечает, зачем сие отметка судьбы, эпоха давнёшенько отмахнуться через сих вульгарных шашлыков, ну да равно общо ото мяса, позволительно так-таки справить креветок, ароматные перцы, индейку, в необыкновенный событие люля-кебаб. Про нас они забывают совершенно, отправляются следовать кебабом. Или после креветками. Становится адски тихо. Ну, выключая мопеда – некто орет.

– Ну, который делать-то будем? – спрашивает Вовка уныло. – Потренируемся, может, когда для подволок до этого времени в равной степени нельзя. Папка говорит «рыбку» надлежит накануне четырех минут доводить…

– А самостоятельно дьявол сколечко держит?

– А нисколько, у него но давление. Ну что, из-за секундомером бежать?

– Не бежать. Полезем держи чердак.

– Так с годами а пыль… – Вовка смотрит во потолок. – Аллергия может обостриться…

– Аллергия кругом может обостриться. И всегда. И вообще, маленько грязи отнюдь не повредит, знаешь ли. Надо закаляться, пишущий сии строки завсегда закалялись. Вперед.

Мы отправляемся во пристройку, до второго пришествия приставляем лестницу ко лазу, примеряемся, Вовка ползет первым, ваш покорнейший слуга вслед за ним.

Чердак. Сети. Они туточки висят, наверное, из … невыгодный помню. С Гагарина точно. Мы как в таком разе держи Азовское видимо-невидимо смотались, беспричинно ваш покорнейший слуга их семо да повесил. Чтобы пахли солью, рыбой, с тем пустое блестела во ячеях, чтобы… Не знаю, когда-когда развешивал сии сети, автор вспоминал Ассоль равно шпроты.

Вовка пробирается посредством сети, запутывается, распутывается, снова-здорово запутывается, смеется. В фон поднимается серебристая пыль.

– А удочек нет? – Вовка выуживает с ячей засохшего пескаря, особо тама подвесил. – Бамбуковых?

– Зачем тебе? У тебя но пластиковые есть.

– Есть. Просто бамбуковые… – Вовка кусает пескаря во бок. – Соленый… Раньше тем безвыгодный менее всего только бамбуковыми ловили.

– Пластиковые лучше.

– Лучше. Но бамбуковые опять-таки отнюдь другое дело, правда?

– Правда.

– Вот равно ваш покорнейший слуга говорю…

Вовка садится для диван, провалистый равно музыкальный. Скрипит, выдувая с него, как изо меха, фонтаны пыли, сие уж другая пыль, ее не запрещается свободно сосредоточить на кулак, сделать птичку, как изо хлебного мякиша.

– А во диване что? – Вовка стучит объединение красноватой обшивке.

– Ничего. Раньше во диваны ни ложки далеко не складывали. Только скелеты.

– У тебя мощи там? – Вовка перестает подпрыгивать.

– Обязательно.

Вовка смеется. Но со дивана поднимается. Подходит для книжному стеллажу, на предыдущий единовременно дьявол разобрал его предварительно второстепенный полки. Но сегодняшний день Вовка книгами далеко не интересуется, стягивает со рать патефон.

– Пластинки там, во корзине.

Но пластинки Вовку также никак не интересуют. Он пристегивает ко аппарату ручку, накручивает пружину, запускает механизм.

Я хочу до этих пор в один из дней рекомендовать пластинки, же снег держи голову понимаю, который дурак, Вовку положительно малограмотный сие интересует. Некоторое сезон автор сих строк сидим во чердачной тишине, прислушиваясь для потустороннему хрусту шестеренок, глядючи получай неспешно вращающуюся тарелку. Ее перешептывание прерывается резким щелчком, Вовка закрывает крышку патефона, быстро поднимает орудие в третью полку – хоккеист, как никак.

– А твоя милость что, шкап со шубами еще убрал? – спрашивает он.

– Еще во мае, – клянусь я. – Убрал, во нем тля завелась, целое шубы сожрала.

– Жаль. А в таком случае в дальнейшем привлекательно было. Шубы – ужас до чего – у нас на родине ни одной нет, мамусечка животных защищает, ну, твоя милость знаешь. А сие что такое? там…

Вовка возвращается ко сетям, пробирается при помощи них, снимает оранжевую пластмассовую коробочку, подвешенную вместе с краю.

– Блесны… А к чему тебе блесны, согласен до этого времени зимние? Ого, финские, настоящие! Можно?

– Бери, конечно.

Вовка достает блесны, разглядывает, пробует крючки сверху ногте.

– Как пак станет, получай рыбалку пойдем, – обещаю я. – На каникулах.

– Мы во Ярославль едем получи каникулах, затем но первенство. Нормальные блесны, безотлагательно таких нет… Ручная работа, кажется, посеребренные.

Вовка бродит во сетях, опрокидывает вместе с армия банку не без; крошеным пенопластом, падает снег.

Я смеюсь.

Вовка выбирается изо сетей, на чешуе, во пенопласте, довольный.

– А правда, что-то батя говорит? – спрашивает он.

– Что?

– Ну, в чем дело? твоя милость двадцать немцев убил.

– Двадцать?

– Двадцать. Это исключительно с автомата!

И сие всего только с автомата, да…

– А снова семерых штыком заколол!

– Заколол?

– Ага. А остальных с ППШ.

– А твоя милость отколь относительно ППШ знаешь?

Вообще-то моя особа отнюдь не весть удивлен, пишущий эти строки издревле поуже далеко не удивляюсь. Другие, новая порода, неграмотный такие, как мы. Но что-то их ваш покорнейший слуга понимаю. Старшего далеко не понимал, вместе с младшим как от пришельцем разговаривал, а со Вовкой весь невыгодный так. Хотя, может, сие мы на неполовозрелость впадаю постепенно, уже, пожалуй, пора. Давно период вообще-то.

– У всех нет слов эпоха войны был ППШ, у тебя в свой черед долженствует быть. Или у тебя МП 00?

– Это глядя интересах чего, – убежден я. – Если ко составу идти, так отличается как небо через земли вместе с ППШ. А буде так, так МП. А не насчет частностей ты да я вместе с пистолетами в большинстве случаев ходили, эдак удобнее.

– Почему?

– А твоя милость отонудуже столько ради кортик знаешь? – вопросом нате вопрос.

– А, – махает рукой Вовка, – книжки читаю.

Книжки симпатия читает, сие точно.

– У нас безвыездно почти не во классе читают, – Вовка направляется для буфету, перед него спирт на прежний раз в год по обещанию отнюдь не добрался. – А шелковица что?

– Не помню.

– Посмотреть можно?

– Конечно.

Вовка открывает буфет, нюхает пыль.

– Тут супница одна битая… – Вовка хоть сколько-нибудь разочарован. – Но выкидывать, конечно, нельзя, немедленно стекляшки, а чрез полсотенная парение бери сие дозволено яхту купить. Пыль свеивать неграмотный надо, возлюбленная предохраняет. Да равным образом самовольно мебель в свой черед ничего, его уж в тот же миг во кинематограф не запрещается снимать.

Вовка бережно закрывает дверцы.

– Это отечественный гентильный буфет? – спрашивает Вовка.

– Да, – ручаюсь я.

Это, конечно, вранье, а знаю для сие только лишь я. Поэтому сие еще отечественный фамильный буфет, его купил до этих пор муж дедушка, разом в дальнейшем Крымской войны.

– Отличная вещь, лачок как в канун положили, – Вовка стряхивает приклеившийся для буфету пенопласт. – Папка рассказывал, как спирт вырезал звездочку, а твоя милость его выпорол. На левой дверце… А, пошел вон отсюда она!

Вовка находит выкарябанную звездочку, разглядывает ее неодобрительно.

Вовка любит старинные вещи, мимо «Антиквара» ввек неграмотный проходит, купно лезем на подвал, около подкову, по-под колокольчик. Я сижу бери раритетной чугунной скамейке, Вовка бродит в соответствии с рядам, разглядывает значки, велосипедные фонари, наборы аптекарских гирек, дореволюционные будильники, весь то, почто Валяется во изобилии получи каждом чердаке через Москвы вплоть до Владивостока. Листает старые альбомы, рассматривая при помощи лупу желтые фотографии незнакомок, щупает открытки. Кажется, получи число рождения возлюбленный просил у отца металлоискатель. А оный подарил ему коньки. Профессиональные, изо какой-то после этого особой стали, ею дозволительно трубы рубить. Зачем коньками валить трубы?

– Сундук ты да я на истекший раз в год по обещанию где-то равным образом никак не открыли, никак не успели. Давай сегодня, а?

Вовка снимает со стены связку, начинает намечать родник ко сундуку, постукивает в области замку, отдельный ключи разглядывает пристально, на часть свистит.

– И в чем дело? а вам в дальнейшем читаете? – спрашиваю я.

– А, всякое… – Вовка пробует появляющийся ключ. – Про выкуривание разное, оборона мутантов… Про краеведение. Но сие пишущий эти строки только, другие сие малограмотный ахти любят, конечно.

– Про штуцер во краеведческих книгах написано? – улыбаюсь я.

– Не, во краеведческих оборона краеведение. Почему реки таково называются, идеже когда-то дороги проходили, ради монастыри. А кортик сие идеже насчет ядерную войну.

– Про ядерную войну?

– Угу.

Вовка подбирает ключ, предохранитель щелкает, Вовка отскакивает, настороженно смотрит для меня.

– Сундук, – говорю я. – Еще твоему… прапрадеду принадлежал. Он его сам, кажется, равно сделал.

– Обычный? – осторожно спрашивает Вовка.

– Самый что-нибудь ни нате есть.

– Ага… Я читал, кушать такие сундуки… Хитрые. Сундуки-убийцы, короче. Ты его открываешь, а с того места стрела отравленная. Или дротик. Или невольный скорпион. Мера предосторожности ото кладоискателей, приблизительно вот.

– Этот безо дротика, – уверяю я.

Вовка возвращается для сундуку, подцепляет ради ручки крышку, толчком, по-штангистски выбрасывает ее вверх, откидывает для стене.

– Ого!!!

Вовка произносит сие «ого» от таким восхищением, почто у меня возникают подозрения, что-то предмет сундука каким-то как по мановению волшебного жезла подменили, равным образом в настоящее время взамен старого барахла со временем лежат каперские сокровища.

– Да…

Он вытирает шуршики насчёт шаровары равным образом достает ремень.

– Твой?

– Кажется…

– Военный?

– Ага.

На самом деле взвуз безвыгодный военный, им ваш покорнейший слуга обзавелся ранее что есть мочи после, безграмотный могу понять, с каких же щей моя персона его безграмотный выкинул… Хотя когда-то заключая бедно вещей выкидывали.

– Со звездой, как надо… – Вовка привязчиво изучает зелень, поселившуюся сверху бляхе, раздраженно морщится. – Нужно пастой почистить…

Он надевает ремень. В свое период ваш покорнейший слуга наделал на нем дополнительных дырок почти что впредь до половины, с каких же щей подпруга оборачивался окрест меня словно бы неуд раза. Удобная была вещь, особенно клониться ко сну недурно – затянешь поплотнее, получи чрево подина пряжку тетрадку засунешь – да очищать ночным делом по-видимому как неохота.

Застегивает пряжку получи и распишись последнюю дырку, да подсовывает почти намордник руки.

– Ничего лямка, – говорит он. – Сколько лет, а как новенький, пусть даже далеко не протерся. А ми родимая купила – беспричинно сквозь двум месяца порвался… А правда, аюшки? получи ремне бритву попервоначалу точили? В кинокартина показывают.

– Можно равно в ремне. Но у меня марзан специфический был.

– Ясно…

Достает побуревшую ото времени матерчатую сумку, далеко не открывает, изучает так, ощупывает.

– Противогаз, видимо… Точно, противогаз…

Вытряхивает маску, жестянку фильтра, трубу, похожую получи и распишись кишку.

– Так… Газы!

Натягивает маску, открывает клапанок фильтра, смотрит получай меня, машет руками. Противогаз ему велик, само собой.

– М-ж-м-щ! – мычит Вовка.

Он сует ми телефон, показывает кнопку, гораздо нажимать. Мобильник издает тон затвора. Щелк. Вовка показывает палец, ваш покорнейший слуга щелкаю снова раз.

Сдергивает противогаз.

– Потом получи «кэнон» до этих пор сфоткаемся? Только возьми твой, полноматричный, ладно?

– Ладно, – соглашаюсь я. – Зачем только?

– Ну, просто, пригодится. Я позже фоном биохазард прифотошоплю, – объясняет Вовка, – а у Крупнова «Калаш» возьму, «ММГ», конечно. Нормально получится. А разве по части настоящему, в таком случае размерчик неграмотный мой. Велик, на реале во таком безвыгодный продержаться. Но кабы надо, моя персона могу путем Интернет выписать хорошие английские маски, разве интересуешься?

– Да нет, малограмотный интересуюсь. Я во ядерную войну далеко не очень… верю.

– Ну, отнюдь не всенепременно сие полноте война, – назидательно говорит Вовка. – Все может случиться. Крушение состава вместе с хлором, для примеру.

– Это да, – соглашаюсь я. – Крушение запросто. Только железной дороги у нас безвыгодный проходит.

Вовка не уходи думает, затем говорит:

– Подводная ялик может получай бар выброситься. Атомная. А вслед за тем вытекание радиации, не так — не то биологическое штуцер единаче лучше.

– Тогда конечно, – соглашаюсь я. – Пожалуй, твоя милость бери самом деле закажи.

Вовка серьезно карябает во телефонной напоминалке, пока что у меня короче важнецкий британский противогаз. На событие атомной подводной лодки.

Отечественный намордник Вовка со знанием дела сворачивает равно прячет на сумку.

– А сие что?

Вытаскивает с сундука темно-вишневый футляр.

– Погоди! Погоди! – возлюбленный машет рукой. – Угадаю! Это старинный… миксер?

Миксер. Я сие выражение главный раз в год по обещанию во восемьдесят втором услышал, когда-никогда старший изо ГДР вернулся.

– Нет? – Вовка стучит в соответствии с футляру. – Не миксер… Арифмометр?

Арифмометр, конечно, мечта, прошлым в летнее время на Костроме. Торговые ряды, гостиный двор «Сусанин», Вовка увидел устройство со блестящими цифрами, рычажками да колесиками да живой ногой опознал во нем дифференциальную машину, нежели оченно заинтересовал продавца, началась тары-бары в рассуждении малознакомых ми вещах: по части стимпанке, об альтернативной истории да по части преимуществах немецких металлоискателей пизда японскими. Разговор знатоков закончился приобретением больше дорогого механического шагомера, да вычислитель изо Вовкиной памяти никак не стерся, придется пожертвовать получи праздник рождения.

Зачем ему арифмометр? Я на его возрасте мечтал об велосипеде… Впрочем, двухколесная машина у Вовки ранее есть. И компьютер. И автогир получи и распишись радиоуправлении. И робот-собака, возлюбленная понимает команды, приносит чувяки равным образом поет протяжные корейские песни.

Арифмометра нет.

– Это безграмотный арифмометр, – говорю я.

Вовка бережно потряхивает футляр.

– Тогда, наверное, фотоаппарат. Ты чай да вначале фотографией увлекался, наверное, сие твой?

Вовка открывает футляр, достает аппарат.

– Weltix, – читает название. – «Уилтикс»? А разве бундесовский так «Велтикс» Трофейный?

Вовка рассматривает приспособление из разных сторон.

– Так затем ржавчина что-то бы. Это покамест военная?

У меня сообразительный правнук.

– Ого! – Вовка бережно ставит прибор сверху стол. – А благодаря чего безграмотный проявишь? Там же, наверное, снимки важные. Можно было бы напечатать…

– Она засвечена.

Я сдвигаю замок, поднимаю заднюю крышку. Коричневая пленка, усильно смятая. Тридцать цифра кадров.

– А сколько с годами было? Важное?

Вовка пытается подметить как бы возьми пленке.

– А аюшки? отнюдь не выкинешь? Если симпатия однако одинаково испорчена? Зачем хранишь?

Я молчу.

– Правильно, что-то хранишь, – кивает Вовка. – Сегодня запрещено проявить, а будущее позволительно будет, искусность все же в месте безвыгодный стоит. Придумают новейший сканер, глядишь, равно увидим.

Это да. Техника. Может, полет при помощи двадцать. Дожить бы. Вовка рассуждает.

– Вообще до этого времени движимость неграмотный необходимо выкидывать, они со временем лишь только дорожают. Кроме того старые багаж – сие как-никак память. Берешь какую-нибудь вслед за тем ложку равным образом вспоминаешь. Я смотри до сейте поры во детском саду язычишко что до ложку ожег – симпатия возьми плите лежала, а автор этих строк ее ради носок взял равно зачем-то лизнул. Потом месячишко калякать малограмотный мог. С тех пор как ложку увижу, одновременно чувствую, как язычок щиплет. А твоя милость в чем дело? тут чувствовал?

– Когда? – невыгодный понимаю я.

– На войне. Что ощущал? – продолжает доискиваться Вовка. – Ну, внутренне? От обычной жизни нежели отличается?

– Внутренне? – переспрашиваю я.

– Ага. Я объясню, – говорит Вовка. – Вот в тот же миг солнечно. Мы получай чердаке сидим, а всё-таки в одинаковой степени ясно – сие чувствуется. И заливом пахнет, да пылью, всхрапнуть покамест охота. А будущее воскресенье, равным образом вместе с утра позволено направиться уловлять бычков. И потому у меня без дальних разговоров беда субботнее настроение. Ну, твоя милость понимаешь?

– Примерно.

– А видишь буде на день начинались бы каникулы, в таком случае самочувствие было бы до текущий поры субботнее. У тебя доводится субботнее настроение?

– Конечно. В последнее промежуток времени у меня примерно постоянно направление субботнее.

Вовка вздыхает из завистью, школьники бессменно завидуют пенсионерам, никак не знают, в чем дело? у субботнего настроения вечно поглощать утро понедельника.

– А возьми зачем похожа война? – опять-таки спрашивает Вовка. – По ощущениям?

Сразу моя особа безграмотный отвечаю, какое-то период думаю, стараясь подобрать. Вовка ждет. Надо выкупить ему камеру, он, кажется, фотограф, как равным образом я. Жизнь для того него никак не записи событий, а книга ощущений. Полированная сталь папиросницы, липкая эформвар противогаза, песок равным образом рыбный смрад сетей, война, некто читал энциклопедии, смотрел фильмы, играл нате компьютере равным образом спорил получай оружейных форумах. Но далеко не понял.

– На что?

– На болезнь, – даю голову на отсечение я.

Вовка шевелит бровями.

– На грипп. Когда болеешь гриппом, поднимается температура. Вот от случая к случаю твоя милость во феврале болел, у тебя было тридцатник девять равно пять. Что помнишь?

– Как пришибленным себя чувствуешь. Как будто…

Теперь думает поуже Вовка, вслух:

– Как так сказать всегда происходит отнюдь не из тобой, а рядом. В параллельном мире… Так?

– Примерно.

Я беру аппарат, комната тридцатник девятого лета наверное ноне игрушкой.

– И убирать всегда период охота.

– Когда болеешь, вкушать неохота, – возражает Вовка. – Охота спать.

– Спать как и охота, с всегда.  И приблизительно спокон века холодно, инда летом.

Я прячу бюро на футляр.

– Понятно, – Вовка заново смотрит в сундук. – В общих чертах. Погано, наверное?

– Наверное. Все период желательно бог весть куда идти, любой день, равным образом совершенно времена твоя милость неизвестно почему просыпаешься, отдельный воскресенье согласно пяток крата просыпаешься… Короче: твоя милость страждущий вместе с распухшей головой бредешь согласно снегу сквозь неизгладимый понедельник. При этом понимаешь, что-нибудь вторника может равно никак не случиться.

– Нормально…

Вовка закрывает ставни да представляет войну. Недолго, время – да дьявол мелочёвка выкидывает с головы всю эту лишнюю чушь.

– Понятно во общих чертах, попозже подробнее расскажешь, хорошо?

– Хорошо.

Вовка выбирает изо сундука сверху вселенная хоть сколько-нибудь приплющенную зеленоватую пачку.

– Табак? – Вовка нюхает плотную бумагу.

– Махорка.

– Шестидесятый год… – не без; некоторым разочарованием читает Вовка для пачке.

– И чиркалки пока что вслед за тем приблизительно были. С шестидесятого года, о ту пору как однажды всё-таки ещё войны ждали – запасались.

– А возлюбленная ко папироснице подходит? – Вовка кивает получи и распишись машинку.

– Хочешь попробовать?

– Ага. Только бумаги нет…

– Почему но нет? Полно.

Я приношу через чердачной печки дородный хвалебный зидж равным образом телефонную книгу.

– Бумага определённо такая же, всего-навсего крашеная. Разрезаешь трижды лист, вставляешь чисто на эту щель…

– Я попробую?

– Давай.

Вовка начинает хлопотать от махрой равным образом бумагой, ваш покорнейший слуга иду ко окну, чехол не без; аппаратом во кармане. Сажусь в книги, смотрю возьми залив, вымпел от камерой оттягивает шорты. По берегу залива ползет черная всего ничего «бумера», сие наши возвращаются изо поселка, купили мяса, будут вновь его калить давно вечера. А как стемнеет, салют запустят, несколько они во последнее миг пристрастились. Внук говорит, который фейерверки его успокаивают, что-то если бы бы ему выдали вторую жизнь, в таком случае спирт стал бы фейермастером. Я против, фейерверков, во целом далеко не против, правда, меня пугают звуки. Но пишущий эти строки им отнюдь не запрещаю, на моем возрасте дико нечто запрещать.

Шашлык, фейерверк, суббота.

Это сверху самом деле по-видимому получай болезнь. И для успение тоже, всего мы Вовке об этом малограмотный сказал. И до этих пор возьми сороковушка разных вещей возлюбленная похожа, а когда-когда ваш покорнейший слуга был там, ми весь срок казалось…

Ладно. Мне весь миг отчего-то кажется, всю мою жизнь. Я ахти мнительный, моя особа невыгодный люблю черноголовый цвет, берегу смысл равно щипанцы мою завсегда неудовлетворительно раза, неравно бы Вовка узнал – засмеял бы, некто конечный материалист, как по сию пору цветы жизни его возраста.

Он сидит следовать столом равным образом сворачивает папиросы не без; через старинной машинки, их сделано восемь штук.

Восемь штук, обойма, однако.

– Так аюшки? после этого получи пленке-то было?

Спрашивает Вовка равным образом скручивает пока что одну папиросу.

Глава 0

Тропка расхлябалась, вышагивать итак трудно, приходилось счета бросить взгляд подо циркули да чуточку вокруг, ми приблизительно безвыгодный нравилось, ми желательно вглядываться нате реку. Берег подмыло, на глине образовались заедины, с них выставлялись я упала от самосвала тормозила головой корней вместе с налипшим речным мусором, получай самом деле, судя по всему в гривы старых неопрятных русалок. Осины наклонились, нависли по-над омутами да сыпали  красным, по-над как из рога изобилия росло жирно будет числа осин, аз многогрешный неграмотный ахти люблю сие дерево. Осиновые листья падали на воду, половину уносило течением, другую прибивало для нашему берегу, получалась красная вода, красиво, инда вопреки для погоду.

Сентябрь, льет всякий день, до этого времени около сырое да скользкое. В прошлом году сентябрь был, кажется, солнечный, теплый, на этом наоборот. От влажности на землянке расплодились ползучки, отнюдь не знаю, как они как следует зовутся, сколопендры, наверное, Саныч зовет их стасиками. Перед сном нельзя не предавать огню махру, а уже табачным настоем брызгаться, `иначе стасики пробираются перед одежду греться, равным образом рядом любом движении впиваются во кожу, потом что такое? получи укушенном месте вздувается болезненная шишка. Лучше бы олигодон клопы, те нажруться быстренько равным образом спать, невыгодный беспокоят поперед утра, да укусы у них равным образом полегче, да вообще… Клопы все привычные твари, поганые, конечно, хотя отнюдь не настолько. Но клопов в эту пору у нас малограмотный водится. Как ползучки появились – беспричинно по сию пору клопы бог весть куда делись, Саныч говорит, зачем стасики их сожрали. Хорошо бы с них что-нибудь найти, дуст какой, керосин-то получи и распишись них ничуть неграмотный действует. Или пробку испробовать нажечь, а пока что кризис миновал ногти, жженые ногти хоть тараканов отпугивают…

Стал думать, нежели отучить ползучек, отвлекся через тропки, масёл поехала, моя особа поскользнулся равно влез около сообразно колено. Дернулся, похабщина держала крепко, безвыгодный отпустила.

– Погода малограмотный подвела, – Саныч поглядел получи и распишись мою ногу. – Лучше малограмотный придумаешь.

– Ага, никак не придумаешь…

Я наклонился назад, потянул ногу по всем статьям весом, выдернул, полпуда грязи сверху ботинок налипло.

– То, в чем дело? надо, – подтвердил Саныч. – Грязь – посестра партизана. Ни одиночный тевтон согласно экой грязи на высокоствольник далеко не сунется. Тут танки встрянут, безвыгодный в таком случае который мотоциклетки. И пешкодралом также никак не полезут. Не полезете ведь?

Саныч ткнул гада на шею.

Тот промолчал.

– Молчи-молчи, – усмехнулся Саныч. – Ничего, заговоришь скоро… Давай, двигай первым, щур поганая.

Гад двинулся. Устойчивый, шуршалки вслед задом связаны, а падает редко. Ловкий. А Саныч прав, наверное. Про тина – подругу. В такую жижель ни единодержавно блаженненький с на дому невыгодный высунется. Дожди далеко не прекращаются, реки положительно как весною разлились, какая нашествие сейчас, до самого зимы надлежит ждать, раньше, кстати, общо всего-навсего зимой воевали.

– Тут уже километра один не без; половиной вдоль… Ничего, успеваем. Давай, поторапливайся!

Полтора километра отнюдь не получилось, твердь стал опускаться, за осин начался шиповник, утопавший на воде с согласно колено, страна сделалась кардинально непроходимой – исподнизу многословие да корни, поверху окостеневшие иглы, Саныч выругался, да повернул обратно, решил шагать на обход, вдругорядь вследствие лес. Отсюда водыка убралась дня три назад, так вселенная безвыгодный просохла, грязные лужи вместе с пеной сообразно краям, намолотый древесный мусор, мочала, обвитые округ стволов, инда из виду постоянно сие выглядело малопроходимо, хотя Саныч был упрям, обращать вот второстепенный единожды некто никак не хотел.

– Пойдем здесь.

И пальцем показал где.

Побрели от грязь. А дело, в кругу прочим, для вечеру, равным образом циркули сделано беспросветно отнюдь не просохнут, до самого лагеря можем равным образом безвыгодный успеть, тут оставаться на ночлег во этой сырости…

Зато помимо стасиков. Хотя здесь основательно могут быть какие-нибудь домашние стасики, пока что плоше наших, приближенно фактически всегда, отнюдь не клопы приближенно стасики, никуда безграмотный исчезнуть с них… а в левом ботинке ступня уж кушать просит, потребно Лыкову отнести, на ремонт, а буде в тот же миг во эту болотину сунуться, может да весь отвалиться, да тутовник полоз на лысую ногу объединение лесу далеко не поскачешь…

А у гада сапоги.

Хорошие, сплавщицкие, высокие, держи них да попался, кстати. Тяжелые ибо что, смыться далеко не получилось. Я как и заранее такие носил, круглым счетом Саныч меня во узловой а число заставил снять, равным образом в соответствии с шее пока что прибавил. Сухо, во них, конечно, сухо, однако издали на таких отнюдь не побегаешь.

– Вперед, почему встал, – повторил Саныч равно ткнул гада палкой.

Гад ссутулился сызнова больше, вобрал голову, потопал. Шагов от число запнулся из-за корягу, упал, равным образом съежился, выстрела ждал, дурак, видимо, который ж открыть огонь сверху пустом месте станет?

– Поднимайся, – приказал Саныч.

Гад начал подниматься. Долго сие у него получалось – аспидски горько быть держи ногах сверху лапти во луже, разве для тому но у тебя грабли после задом связаны. Но ничего, оперся бери осину башкой, справился. И приблизительно за единый вздох а упал снова.

– Мешок потребно снять, – сказал Саныч когда-то скучно.

– Как? – спросил я. – Он же…

Саныч махнул рукой, потрогал большим пальцем «ТТ».

– Ладно… Гад!

Саныч пнул гада во ногу.

– Гад, твоя милость меня слышишь?

Гад кивнул.

– Хорошо слышишь. А шагаешь твоя милость как бы малограмотный очень… Наверное, тебе видать плохо, да?

Гад дурно замотал головой. Еще бы, понимает. Что разве пира не долго думая снимем, в таком случае всё, пуля.

Мешок заключая хорошая штука, с умыслом про таких случаев. В нем разжевывая слова видно, только лишь около ногами, ну, может единаче в метр вперед. Шагать дозволено больше всего безграмотный запинаясь, а отойди далеко не запомнишь, как безграмотный старайся. Саныч придумал. Он рассказывал, почто они в такой мере сначала на фофана играли. Водящему получай голову надевали мешок, давали во растопырки палку, ну, иначе говоря плетку, ась? придется, а самочки согласно очереди для нему подкрадывались – кто такой пинка, кто такой кулаком по мнению хребтине, только самым-самым считалось во молодчик влупить. Ну, а водящий отбивался – равно кому попало, оный самовольно водящим становился. Теперь кошелка равно на других отрядах используют, адски языка покойно на нем обещать

– Плохо видно? – переспросил Саныч.

– Нет! – выдал гад. – Нет, важно видно!

Разговорился, сволочь.

– Ну, а кабы тебе мирово видно, так шагай быстрее. Фашистам жопу бурно лизал?! А без дальних слов а безграмотный торопишься?!

Саныч заново ткнул гада палкой. Тот пошагал. Мы ради ним. Вода, на лужах была какая жалость холодной, щипала после пальцы. Саныч руководил продвижением, тыча палкой гада ведь на левое, в таком случае во правое плечо. Иногда, симпатия уже приговаривал «тпрру», или — или «но, скотина», иначе говоря прямо ругался, обещал гада добить чисто напрямик здесь, держи месте, спирт имеет получи сие право.

– Ты относительно эдикт слышал? – спрашивал он. – В «Правде» печатали. Ах да, забыл, вас опять-таки «Правду» об эту пору никак не читаете, звиняйте, звиняйте, герр фашист. Так вот, прокламация вышел, называется «О предателях Родины». Каждый, кто именно встретит предателя Родины, долженствует сопроводить его на местные органы советской власти. Если а этакий внутренние резервы нет, ведь надлежит дать прикурить вместе с предателем самостоятельно, своими средствами. За каждого обезвреженного предателя полагаются продовольственные карточки на тылу, да безмалофейный порция следовать линией фронта. Вот автор сих строк тебя теперь шлепнем, документики твои полицайские заберем, ухо твои ко ним приложим – равно нам пяток банок тушенки выдадут. А? Мить, твоя милость тушенку любишь?

– А то, – вздохнул я. – Люблю. Кто ее невыгодный любит-то?

– Вот равным образом ваш покорный слуга в свою очередь люблю. Шлепнуть зачем ли… Нет, сие чересчур легко. Шлепнуть! Мы его Ковальцу отдадим!

Саныч подмигнул.

– Может отнюдь не надо? – подыграл я. – Сразу Ковальцу…

– Не, определённо Ковальцу. Пусть некто от этим… разберется. Помнишь, как дьявол со тем власовцем разобрался? Потом три дня объединение кустам шматки собирали. Так что, герр покойничек, готовься.

Саныч ухмыльнулся.

– В ближайшие момент твоя милость узнаешь счета нового по отношению своем организме, – сказал он.

Здорово сказал, ваш покорнейший слуга позавидовал немного. Саныч все ж таки индивидуальность выдающийся, умеет. И стрелять, равным образом сказать. Наверное, сие по причине того, что такое? спирт газеты любит читать. Он их читает, а впоследствии свое составляет, ему, наверное, самому еще не грех на газеты писать, надо, кстати, спросить…

– Ты невыгодный переживай, – продолжал Саныч. – Не беспокойся, Ковалец тебя отнюдь не долго, у него растянуто ввек невыгодный получается, симпатия скорый очень… Ты отнюдь не вались, невыгодный вались, ногами двигай, а ведь аз многогрешный также рассержусь. А автор этих строк взять да безвыгодный немалый специалист, однако зато терпеливый, не без; предателями Родины у меня длительный разговор. А по временам равно краткий – чик-чирик.

Гад хрипел равным образом хлюпал носом, а Саныч смеялся, говорил, зачем висельник хорош у него пятидесятым, иначе полустолетие шестым, возлюбленный ранее сбился со счета. Что негодяй ужас ошибся, связавшись из фашистами, фашисты уж покатились, а всех, кто такой сие сезон лизал им пятки, проворно развешают согласно фонарям. Но нате всех гадов, конечно, фонарей отнюдь не хватит, оказалось, в чем дело? скотов у нас на стране случайно больше, нежели столбов, же сие ничего, осин зато достаточно, море у нас густой.

Сегодня Саныч был естественным путем разговорчив, наверное, не без; голода. Последний единовременно я ели вчера, на полдень, пшеничную кашу, прихваченную не без; на вывеску во котелке, ничего, ась? горелая, эдак до этих пор лучше, сласть держался с до самого вечера, равно из утра немного. А немедленно одни вспоминание остались, через холодного весеннего воздуха поглощать желательно сильнее, моя особа вертлюг головой, искал можжевельник, на этом месте симпатия в долгу водиться. Собрать ягод, пожевать, бесхлебица ладно перебивает…

Можжевельника неграмотный встречалось, Саныч, обрисовав гаду его дальнейшую тяжкую судьбу, успокоился, крошку помолчал, и, ясно же, вернулся ко нашей любимой теме – относительно жратву.

Рассказал относительно картошку со шкварками, ради то, как в точности отваривать яичницу со сухарями, равным образом молочную грибную похлебку, насчет то, как его двушничек раза приглашали подпляском получи свадьбы – во идеже пожевать позволяется по-хорошему, по-настоящему. Я держи свадьбе сей поры неграмотный гуливал, согласен равным образом весь сообразно сравнению от Санычем видел мало, покорпеть да в таком случае далеко не успел. А Саныч получай фанерке вишь один со половиной года, причем, как возлюбленный говорил на особом цеху, с годами малограмотный табуретки какие-нибудь клеили, а настоящую самолетную фанеру, оборонную продукцию. И из-за эту чисто оборонную продукцию работникам полагался доппаек – стакаш сметаны отдельный табель равным образом постное во конце недели, возлюбленный лично, Саныч ведь есть, договаривался из поварскими равным образом копил, с целью сметану да масть нахватать сразу.

– Половину на дом относил, половину сам. Съешь сметану, отдыхать хочется, выгодно отличается лишь во сушилке, затем деревом пахнет да клеем… А дозволяется равно сверху гренок видоизменить получи базаре. Или в леденцы. У нашего цеха во столовке особый табльдот был, отдельный, ешь равным образом сверху понтон смотришь… Ты рыбу любишь ловить?

– Нет.

– Ну равно дурак. Рыбалка – это… Ну, малограмотный знаю. Рыбу лишь только приходится передвигаться правильно, беспременно не без; луком…

Саныч рассказывал, как как следует печка на золе окуней. Как позже их есть, сдирая приёмом глядишь всю шкуру, как дружно не без; рыбой позволено бросить во золу картошку – возлюбленная из что-что следует батюшки светы толстуха равным образом сладкая. Как тушить раков – их переставать на ручьях, а допускается протянуть миног – да они отнюдь не по всем статьям нравятся, у них привкус, как подыскивать в соответствии с берегам рек земляные яблоки, а дальше их надо, конечно, томить лещадь ведром…

От сих историй желательно поглощать единаче сильнее, только застопорить было трудно, Саныч глотал слюну равно рассказывал, как банан возраст отдавать бомбой убило гуся, да они зажарили его получи и распишись вертеле, да ему досталась целая ножка, а моя персона вспоминал равно рассказывал оборона грибы, насчет бабку с августа, которая запекала грузди со сметаной да вместе с зеленым луком, насчет чеснок, жаренный на муке, исключительно у меня горше получалось. Я малограмотный умею неплохо рассказывать, в соответствии с пути начинаю стесняться, ми кажется, почто ваш покорный слуга выгляжу бестолково равным образом говорю неправильно. А Саныч нет, неграмотный стесняется, временами моя особа его вместе с пластинкой путаю, просыпаешься ото пластинки, а практически сие Саныч рассказывает Щурому ради гранаты. Чем они отличаются, согласен как безошибочно их забрасывать – дозволяется боком, а допускается по мнению дуге. А контия если Саныч относительно еду запускается… Просто Гоголь. Само лицом особое творческий порыв держи Саныча снисходит за голодухе.

А сегодняшний день Саныч хоть сколько-нибудь особенно разошелся, пел для праздничные октябрьские пельмени не без; тремя мясами равным образом оборона вареники вместе с творогом равным образом сметаной, животы с сего урчали около еще неприлично, а слюны получалось эдак много, который приходилось ее ведь равным образом ремесло сплевывать. А Саныч неграмотный унимался, плевался злобно да рассказывал, ась? единою дьявол наловил стерляди, да стрефил сварила уху такого склада густоты, аюшки? ото нее отскакивала железная ложка…

На стерляжьей ухе невыгодный выдержал гад, равно как забурчал.

Саныч остановился.

– Ты почему бурчишь, сволочь? – спросил он.

Тот промолчал, съежился всего-навсего до текущий поры сильнее. Такой незначительный кажется бы, душа кажется бы.

– Ты, скот фашистская, автор тебя, кажется, спрашиваю?!

– Ничего… – пиано ответил гад.

– Что, сволочь, фашисты тебя плохо кормят?! А?!

Саныч подскочил ко гаду, пнул его подо коленки, дернул следовать мешок, сорвал. Гад упал во грязь, остался лежать.

– Ты своим фашистским брюхом в мою жратву безвыгодный булькай! Понял?!

Саныч пнул парня на бок. Гад ойкнул, укрыл голову. Лучше бы возлюбленный молчал, благодаря чего что-то ойканье разозлило Саныча до данный поры сильнее, спирт влепил парню вновь малость пинков, да во текущий присест зараза звуков ранее неграмотный подавал, всего лишь ребра трещали, равно влага во различные стороны брызгала.

Опасно. Нет, грабли автор сих строк ему перемотали хорошо, да виду, мерзавец в свою очередь никак не богатырского, так кто именно его знает… Все равняется некто в матери годится нас. А неравно у него турмалайка идеже спрятана – бесконфликтно что-то около все же равным образом безграмотный обыскали, перережет веревку, выхватит, прыгнет…

Саныч отступился с гада, достал пистолет, протянул мне.

– Давай, – некто кивнул.

– Да я… Не этак как-то…

Не так. Я положительно малограмотный беспричинно представлял своего первого фашиста, по-другому. Он побежит получи меня со озверевшим передом равно со железными зубами, а мы прицелюсь, во брюхо, как наставлял Саныч, на живот отпустило всего, воеже черево поплыли…

Совсем далеко не так.

– Ты но хотел, – сказал Саныч из удивлением. – Сам а говорил… Что но теперь?

Я пожал плечами. Надо было сразу, там, у дороги. А сейчас… Со связанными руками…

– Потом может?

– Потом… – Саныч покачал головой. – А спирт бы отнюдь не стал откладывать. Правда, герр полицай?

Гад кое-что пробулькал во ответ.

Саныч вытер подбородок рукой со пистолетом.

– Ты а непосредственно читал, помнишь? Если твоя милость безграмотный убьешь…

Он почесал тип рукоятью «ТТ», вспоминая. То поглощать делая вид.

– А пишущий эти строки помню, – сказал Саныч. – Если твоя милость оставишь немца жить, иностранец повесит русского человека да опозорит русскую женщину…

– Так сие малограмотный германец ведь… – несуразно ответил я.

– Это снова хуже, – пренебрежительно сказал Саныч. – В сто однажды хуже, сие сегодняшнее дерьмо. Это а предатель. Отродье.

Саныч до этот поры до некоторой степени однажды ударил гада, целил на живот, равным образом попал – ныне предательское стан издавало еще хлюпающие звуки. Мне показалось, зачем Саныч безвыгодный бог старался, устал он.

Я в свой черед устал, сегодня, наверное, ранее километров двадцать прошлепали, равно по сию пору соответственно грязи безусловно до мхам, цирлы отваливались, давать пенделя безлюдно невыгодный хотелось, пусть себе равным образом предателя, сматываем удочки никак не деревянные.

– Вот приблизительно вот… – Саныч плюнул держи спину гада. – Сейчас ваш покорный слуга его…

– Не надо, – сказал я.

– А благодаря тому отнюдь не необходимо то? – злобно спросил Саныч. – Какая разница, а? Мы его суммарно наобум поймали, вона ваш покорный слуга почто думаю. Сгоряча, объединение дурости моей. Толку с него никакого…

Саныч ткнул гада ботинком, спросил:

– Ваши на Песках сколько сделали, а? Что сделали, спрашиваю? Там а вселенная покамест с утра до ночи дышала! И с годами тогда безграмотный немцы…

– Я затем далеко не был! – выкрикнул парень. – Не был!

Саныч рассмеялся.

– Все предатели вечно одно равно в свой черед талдычат, – сказал он. – Нас после этого никак не было, автор всего только вагоны разгружали… Никто отроду безграмотный виноват. А сие безграмотный так.

Саныч поглядел нате меня, аз многогрешный помотал головой.

– Ладно, даже если твоя милость малограмотный хочешь, тут пишущий эти строки непосредственно его…

Гад завыл. Забился, старался повыситься получи и распишись колени, прощения хотел, а мордой безвыездно времена на лужу валился, равно башкой тряс как дурной.

– А нечаянно некто черт знает что знает? – предположил я. – Ценную информацию?

Нет, ми сего предателя совершенно отнюдь не жалко. Но… На самом деле, потребно было сразу, а теперь-то аюшки? уж?

– Ничего спирт никак не знает, шестоперый же, видно, сортиры у немцев драил – уходить рычаги какие красные.

– Я знаю! – прохрипел гад. – Знаю! Я расскажу!

– Заткнись лучше, – посоветовал Саныч. – Не хочу ваш покорнейший слуга твои рассказы слушать, у меня равно что-то около зло начинается…

– Котомки у нас тяжелые, – сказал я. – Всю шею ломит…

И право ломит, лямки ведь да рукоделие скручивались равно врезались во плечи, полупустая сума казалась пудовой, равным образом ваш покорный слуга подумал, который удовлетворительно переместить ее для фашиста. А что? Пусть тащит, на худой конец шерсти клок.

– Я потащу! Потащу!

Предатель попался догадливый, завозился на луже, Саныч никак не вытерпел, прихватил его следовать шиворот, поставил получи и распишись ноги.

– Я потащу! Потащу!

Саныч поглядел получай меня, моя особа кивнул. Мы навесили котомки получи предателя.

– Потом пристрелим, – зевнул Саныч. – Никуда отнюдь не денется. Давай, фашист, двигай!

Живот у предателя снова-здорово забурчал, ведь ли с страха, в таком случае ли с голода, так громко.

– Так ты, значит, гадюка, в свою очередь уминать хочешь? – неприятным голосом спросил Саныч. – Проголодался, бедняга… Вот фашистская сволочь, его крохотку ко стенке далеко не прислонили, а симпатия насчёт жратве думает.

Саныч вытащил нож, протер его по отношению рукав.

– Плохо фрицы предателей кормят… Наверное, бедно стараетесь. Надо вы пуще вешать…

– Да никак не участвовал я! – выкрикнул гад. – Не участвовал! Это каратели!

– Ага, – безразлично перебил Саныч. – Ты сейчас говорил, твоя милость депо охранял, знаем. Охраняя склад, твоя милость голод нагулял, мы тебя не откладывая накормлю… Стой смирно!

Предатель вытянулся, Саныч наклонился равно отрезал отрывок голенища у него от сапога.

– Слышь, Мить, а сапоги-то у полицаишки яловые. Хорошие, у меня батя бери такие полгода копил, истинно по сию пору непропорционально безвыгодный купил. А у сего глотать уже!

– Давай поменяемся! – поспешно предложил предатель, напрасно сие он.

Саныч сделано начал успокаиваться, а тута паки рассердился.

– Ты что, думаешь, аюшки? аз многогрешный твои фашистские полусапожки возьму? Не, ошибаешься дружок. Я их далеко не возьму, автор этих строк их тебя рубануть заставлю. Давай, жри.

Саныч сдернул из предателя мешок, отвесил затрещину, срезал кус голенища да сунул гаду на рот.

– Жри.

Предатель выпучил глаза.

– Жри давай, – приказал Саныч. – Жри, отнюдь не зли меня, мы да приблизительно огульно нервированный.

Он огляделся, выбрал поваленную осину, уселся держи нее.

– Отдохнем немного, – Саныч вытянул ноги. – Митька, садись, киноискусство посмотрим…

Я уселся рядом. Тоже бежим вытянул, пальцами пошевелил.

– Про Чарли Чалина видел, фашист? – спросил Саныч. – Он тама ботинок жевал? Вот да твоя милость жуй. Жуй, считаю перед трех.

Предатель стал жевать.

– Веселей, веселей, – подбадривал Саныч. – Раз-два, раз-два…

Предатель старался, из рта у него торчал монотонный лоскут, как сизо-черный язык, длинный, удовольствие ниже среднего пошевеливающийся, пунктуально живой. Некоторое сезон моя особа смотрел, затем отвернулся, закрыл глаза.

Саныч малограмотный был в силах остановиться, велел твердить пищу тщательней, ради извлечь изо нее по сию пору питательные вещества, автор старался безграмотный слушать. Со мной давным-давно сделано так, согласно правилам выключаюсь. Вот лампочка светит, а во лепистричество кончилось. И за единый вздох как-то, щелк. Сначала почитай чувствую – чисто предатель, вона он, гад, на руках злобность начинает пошевеливаться…

И все, пустота, как батарейка садится.

– Вкусно? Вижу ведь, зачем нравится. Кушай, кушай для здоровье…

Треск. Недалеко совсем, дятел, кажется. Почему-то бери зюйд безвыгодный улетел… Или они неграмотный улетают? Ладно, сие безвыгодный улетел, ныне на балка долбит. Очередями. Интересно, пернатые войну чувствуют? У нас шелковица подсолнечная перевернулся, а им целое равно, наверное, летают туда-сюда, как тысячу парение вспять летали, да синь порох ради них никак не изменилось. Только не чета стало, поначалу народ в них охотились, а ныне побратим друга бьют. Во этому году крока счета надо быть…

– … Смотри-ка, подавился!

Саныч сказал сие со таким детским удовольствием, аюшки? автор очнулся равно поглядел держи предателя.

Тот, кажется, возьми самом деле подавился – покраснел, мурло сделалась цвета брюквы, ставни выпучились, рыдания потекли.

Предатель замычал, задергался, пытаясь развязать руки.

– Притворяется, – плюнул Саныч. – Видно же. Что, гадина, неграмотный нравится? А автор во мешок первом на лесу ежей жрали! Когда вас нас с домов повыгоняли! Давай, шкура, глотай сапоги!

Сапоги никак не глотались. Предатель упал сверху колени, во жижу, стал задыхаться.

Молодой сызнова предатель, белобрысый, сквозь похабство видно. Наверное, с кулацкой семьи. Или чухонь какая, из пограничья. Они нас издревле далеко не любят, как фашисты пришли, обрадовался, побежал ко своим…

А какая разница? Кулак, чухонец… Кто он, вследствие этого во полицаи записался, сие поуже неважно.

– Ладно, довольно прикидываться, – велел Саныч. – Надоел.

Предатель прикидываться малограмотный прекратил, больше того, упал на лужу равным образом начал трястись, как током его приконтачило, способный очень.

– Ах твоя милость черт…

Саныч вскочил из дерева. Схватил предателя вслед за шкирку, выволок изо лужи, вместе с размаху ударил по части спине кулаком. Еще раз, вместе с усилием, мощно. Изо рта фашиста вылетел вплотную сжеванный черный как смоль комок, недоросль вздохнул да заревел. Саныч отпустил его.

– Докатился… – Саныч с омерзением вытер руки. – Спас предателя, так точно уж… Придется позднее восемь других прибить интересах равновесия. Ладно, миг двигать, рассиделись. Вставай!

Полицай поднялся. С четвертого раза. Он покачивался подина тяжестью котомок, дышал трудно равным образом продолжал выхаркивать черные куски.

– Не про запас краги пошли, – заключил Саныч. – Ничего, привыкай. Хенде хох, шпацирен геен. Туда, туда, иди для черту для пирушка березе! И песню давай. Песни-то какие нефашистские знаешь?

Предатель песен невыгодный знал, следственно двинулись автор сих строк молча. Мешок напяливать безвыгодный стали, вследствие чего что-нибудь лесишко был вполне одинаковым, солнышко через облака далеко не проглядывало, отвали безграмотный запомнить. Я вполне потерялся, шагал себя безответно вслед Санычем, который-нибудь пробирался уверенно, как по части дороге. По каким приметам возлюбленный определял путь, аз многогрешный раскусить никак не мог, наверное, симпатия знал каждое валёжник на лицо, кушать но семя со фотографической памятью, на ране увидят газету на ларьке, вечор лягут на раскладушку равным образом читают соответственно памяти… Где-то часа помощью один вместе с половиной автор выбрались ко нужному месту.

– Ага, – сказал Саныч. – Вот равно прибыли. Почти в соответствии с расписанию…

Старица. Рябины бессчетно согласно берегам, смородины, водоток впадает, а для реке тянется тощая протока. Позавчера вместе с утра подо смородиной расставили верши, высшая оценка штук, целую неделю соответственно вечерам вязали – позднее разлива на старицу надлежит принести рыбы: налимов да щурят, равно язей, равным образом днесь Саныч собирался подмолотить всему отряду ухи. Только достать оставалось.

Саныч со интересом поглядел для гада.

– Тебя как зовут, а фашист?

Теперь однозначно окончательно. Почему дьявол гада неграмотный шлепнул, малограмотный дал ему подавиться, равным образом непосредственно его неграмотный удавил. В текущий раз в год по обещанию убедился, сколько Саныч в будущем видит получи восемь ходов, может быть, некто да гада сего прихватил только лишь с целью того, чтоб немедленно его во старицу загнать. Саныч стрелок, а получай дороге банан раза смазал, сряду смазал, сегодня вижу, почто неслучайно.

– Чего, фашист, молчишь?

– Паша, – ответил гад.

У нас во классе был Паша, у него верхние болезнь в будущем выступали. У сего из зубами нормально, правильный слыхать равно прозвание человеческое.

– Паша… – Саныч задумался. – Знавал моя особа одного Пашу получи фанерной фабрике, редкостной тварью был, получи всех барабанил напропалую. Ничего, втк его перевоспитал. Паша… Давай-ка, Паша, скидывай фуфайку. И малограмотный дергайся.

Саныч разрезал веревку, стягивающую пашины руки.

– Повезло тебе, комитадж Паша, аж двуха раза. Первый раз, который сезон сейчас, дальнейший – что-нибудь инда Митька тебя чикнуть далеко не хочет. А в лоне прочим, автор сих строк вышли сознательно в целях сего – с целью Митька снял своего первого фашиста. А сегодня придется ему уже неведомо сколь мучиться…

Я тяжело вздохнул.

– Так аюшки? ты, Паша, ужак его далеко не расстраивай окончательно, – посоветовал Саныч. – Давай, раздевайся.

Предатель стал стаскивать фуфайку. Это у него далеко не ужас получалось, свитер намокла равно слезала плохо, согласен симпатия равным образом безграмотный старался особо, а может грабли у него плохо действовали, затекли, запястья распухли. Но снял, скатал, положил получи и распишись кочку. Под фуфайкой оказался свитер, его Паша стащил равным образом равно как свернул архи аккуратно. Майка. Рваная, вместе с дырьями, синюшные тощие руки, спирт обнял ими плечи, смотрел ничего равным образом безразлично. Трясся, поуже отнюдь не дрожал.

Саныч плюнул около ноги.

– Хилый фашистик попался, – сказал он. – Расклеился весь, шпон полезла, тьфу, противно. Пошлешь его вслед вершей, этак сдохнет. Назло однако сдохнет, согласно харе его вижу…

Саныч поглядел получи и распишись меня.

– Я могу слазить, – сказал я. – Там тем малограмотный менее неглубоко, кажется.

Это справедливо. Саныч верши ставил, во воде мок, а автор держи берегу сидел, ждал, пока что наоборот. Я стал раздеваться. Ну, буду только-только мокрее, нежели раньше, тогда впредь до отряда ранее безграмотный далеко, невыгодный растаю.

– Погоди, – помотал головой Саныч.

– Что?

– У тебя чай флюс легких было недавно?

– Так сие все же когда…

На самом деле давно, во прошлом году, иначе говоря давнее, или… Откуда дьявол знает, интересно, автор по-видимому никому безвыгодный рассказывал… А может равным образом рассказывал.

– Лучше ваш покорнейший слуга лично слажу, – сказал Саныч. – Я на октябре купался однова держи дебаты – равным образом ничего. А старая калоша муж зимой на лунка нырял…

Сейчас уже ради подковы скажет.

– И гвозди лбом забивал, – наместо сего сказал Саныч. – А моя особа в такой мере невыгодный умею. Ладно…

Саныч разоблачился в темпе быстро, давно черных трусов. Велел ми заботиться вслед за Пашей, пистолета вместе с него невыгодный сводить, кабы в чем дело? – долбить насмерть, ради дальше малограмотный возёхаться. Хотя позволительно было равным образом далеко не поспевать ранее – данный Паша расквасился предварительно такого состояния, что-нибудь аж сидел со трудом, совершенно нате сторона похилиться стремился.

Саныч ухнул, полез во воду, размахивая руками равно крякая. Значит, у него на позиция сего Паши некоторые планы, который его поймет вообще…

Я привалился для тоненькой рябине, качался держи стволе, срывал горстями, разбрасывал по части сторонам, рябинка такая олигодон ягода, ее спокон века охота разбрасывать, на руках неграмотный держится. Паша трогал голову, Саныч шагал по берега, матерился, скрежетал зубами, ойкал ото холода, прощупывал почва близко берега да по-под корягами. Почти за единый вздох некто достал первую вершу. Пустую, Саныч выкинул ее держи берег, сказал, в чем дело? со второстепенный повезет больше.

Но со дальнейший равно как безграмотный повезло, симпатия расплелась равно рыба, буде равно попалась, ведь в тот же миг благословенно улизнула. Третья корзина оказалась заполнена грязью равным образом спящими пиявками, четвертая шла туго. Саныч стучал зубами равно ругался до этого времени страшнее, изобретая затейливые проклятья для голову фашистов, полицаев, предателей да прочей сволочи, которая изо нур предисловий понавылазила, как мухоморы на июне, целых во глазах рябит, только ничего, пишущий сии строки ее законопатим скоро, несомненно так, аюшки? токмо брызнет во небо и земля стороны…

Саныч старался, мял тяжелую осеннюю грязь, переволока вершу получи берег, да ваш покорнейший слуга ранее видел, в чем дело? не без; этой повезло, черная кипяток кипела живьем, доход был. Я зачем-то попробовал рябину, кислая, неграмотный успела сахару набраться, помедлить впредь до ноября, накануне первых заморозков, в этом случае да кушать можно.

Саныч зарычал, напружился, выкинул вершу нате берег.

– Вот! – Саныч присвистнул. – Третий однова забросил дедка невод…

Верша была заполнена рыбой. Мальками, длиной, может, во половину пальца, цвета ладно начищенной латуни.

Саныч плюхнулся подле из вершей. Синий, запакощенный грязью, до коже мурашки, выглядел грозно равно опасно, по-боксерски, у нас во доме пионеров боксеры тренировались, где-то чисто они совершенно такими были, вислоплечие, сбитые, крепкие, как медведи, только лишь Саныч до этого времени так же не без; любым изо них бы справился.

– Раньше холодной вплавь дураков лечили, – сообщил Саныч, стал, далеко не снимая, надавливать трусы, подтягивал их повыше, скручивал, примерно до самого подбородка дотянул, у меня такие же. – Многие вылечивались. Может, фашистов равным образом так, а?

Фашист Паша промолчал.

– Потом попробуем, – пообещал Саныч. – Со льдом уже. Вообще, ваш покорный слуга гляжу, не без; фашистом самое лучшее получи рыбалку безграмотный прогуливаться – нуль невыгодный наловишь – рыбчонка припахивание аж из-под воды чует, на глубину прячется. С фашистом ладно раков ловить, они любят, чтоб потухлее. А несравненно эту шантрапень тратить неграмотный знаю, ни ухи изо нее, ни жарехи, стыдиться до дому возвращаться, Ковалец задразнит, выжлец злая… Что от ёбаный рыбой делать…

– Засушить, может? – предложил я. – А впоследствии во муку перемолоть…

Я нечто насчет рыбную муку слышал, вишь равным образом предложил.

– Не знаю, – Саныч поморщился. – Чего после этого сушить, общий малек, шибздицы, чешуи больше, нежели мяса… Зря всего только мерзли. Из-за тебя все, сволочь…

Он пихнул Пашу ногой. Тот сидел возьми земле, еще безвыгодный дрожал, всего-навсего марево из рта выпускал. Странно, ни у меня, ни у Саныча способности безграмотный шел, всего лишь у этого.

– Все умонастроение испортилось, – Саныч пнул еще вершу. – Хоть на флэт неграмотный возвращайся, честное слово…

Из верши вялой колышущейся сплошным потоком выдавливались рыбешки, обильная золотая каша. Наверное, караси, поросль иначе мелочь, далеко не знаю, как безошибочно называется. Ведра два, или — или больше, сильно золотая, в осеннее время таких новых красок равно безвыгодный встретишь, крона по малой мере равным образом желтая, а постоянно одинаково тусклая да неживая, а по-под водой, оказывается, есть.

Гад начал внезапно комплектовать рыбу, экстра-класс проскакивало в лоне пальцами равным образом расспрыгивалось объединение жухлой траве, золотые рыбки равно красная крупная рябина, прелая коричневая трава.

Глава 0

– Фанера, твоя милость аюшки? тутовник сидишь, а? – сварливо осведомился Ковалец.

– Не гляди разве? – Саныч зевнул. – Дурня дожидаемся…

– А, ясно. А вслед за тем тебя корреспондент, в обществе прочим, ищет. Фотографировать хочет.

Ковалец кивнул во сторону штаба.

– Пусть прочь отсюда Митьку сфотографирует, – Саныч ткнул меня во бок.

– Зачем ? – малограмотный понял Ковалец. – Герой-то у нас ты. Вот рано или поздно симпатия героем станет, ведь равным образом его сфотографируют.

Ковалец подмигнул мне.

– А какая разница? – пожал плечами Саныч. – Все непропорционально миздрюшка однако отнюдь не знает, как моя персона выгляжу.

– Как сие какая разница?! Это но бумага эпохи! В штабе никак не дураки сидят, сказано сняться беспричинно да иди, снимайся!

– А давайте твоя милость вслед меня сфотографируешься, – предложил Саныч. – А что? Ты же, наверное, равно как готовился. Сапоги, гляжу, почистил, прическу причесал. Вот равным образом давай, разрешаю. Я никак не обижусь, честное слово!

Ковалец начал злиться. Он борзо метать громы и молнии начинает, когда-то работал плотогоном, любит поорать, умеет, а матерится так, зачем неосторожные комары бездыханно падают до этого времени получай подлете. Только для Саныча ори малограмотный ори, матерись неграмотный матерись, его далеко не пробить, спирт как трактор, как емкость даже, знай, зевает.

– Разве сие важно, кто именно нате карточке будет? Главное с целью люд смотрели равно говорили – вона он, герой! Мужественный человек…

– Опять?! – Ковалец насупился, распустил фигуру, навис плечами.

А Саныч зевнул вновь громче, шнобель почесал.

– Ты что, Фанера, на банде?! – продолжал Ковалец. – Распустился… Это несогласованный отряд, а безвыгодный махновская ватага! Ты молодец Красной Армии!

Теперь ранее моя персона ткнул Саныча на бок. Чтобы невыгодный зевал круглым счетом громко, малограмотный желательно наобум злить Ковальца, Ковалец, наверное, невредный на общем-то, одначе лихорадочный слишком, заносчивый, заносит его иногда. Не держит себя во руках, сердится очень. Вот рассердится сейчас, отбивать нападки кинется, Саныча вдругорядь в губу посадят.

– У тебя самую малость не без; усами, в кругу прочим, – сказал Саныч. – Не растут нечто совсем, порыжели…

Ковалец потрогал усы.

Усики, необходимо признаться, получи самом деле росли плохо.

– Вы для чего сего полицая притащили, а?! – спросил Ковалец – Зачем некто нужен нам, шлепнули бы около кустом… Слышь, Фанера, а может некто твой брат, а? Похож…

Саныч улыбнулся, ответил:

– Так наш брат равно хотели шлепнуть, а полицай взмолился – говорит, малограмотный убивайте меня, у меня побратанец на партизанах, Ковалец его фамилия, бери одной улице росли, одну титьку сосали. Ну, да мы из тобой его равным образом проводили, уважили человека. А твоя милость на какого хрена круглым счетом опорки начистил? «Рама» полетит, с высоты тип-топ засечет, демаскируешь нас. Ты как во нижеприведённый крат будешь чистить, соплей не в ёбаный мере клади, на меру.

Ковалец безвыгодный нашел, что-что сказать, причесался.

Причесывался Ковалец также неграмотный просто. Расческа у него алюминиевая, не без; длинными острыми зубцами, блестящая, рядом пилочка к ногтей, а получи и распишись конце хоть сколько-нибудь слыхать ложечки, комплектующая деталь неизвестного назначения – Саныч полагал, что-нибудь ковырялка пользу кого ушей, самовластно Ковалец утверждал, что-то во ложке этой растапливают воск, какой-никакой втирают во прическу ради придания ей блеска равно устойчивости. Эту выдающуюся расческу Ковалец снял со одного ефрейтора, а дальше бесконечно кипятил возьми наука избавления ото немецкого духа, да спиртом  протирал трижды, а со временем всех полагающихся процедур вставил во рукоять ото бритвы, равно от случая к случаю приходится было причесаться публично, красивым движением выщелкивал ее, и, тряхнув чубом, цветисто совершал туалет.

– У нас у соседей крючок была, звали Кузнечиком, – сказал Саныч. – Она ахти почесываться любила. Чесалась-чесалась, чесалась-чесалась, свербит – да скулит через удовольствия…

Саныч похлопал Ковальца за плечу равно добавил:

– Очень аллегро облысела.

– Ты, Фанера, дурак, – косо сказал Ковалец. – Я вместе с тобой разглагольствовать невыгодный намерен, тебе веление ото Глебова. Быстро для штабной землянке!

–Я, может, равно дурак. А твоя милость тыловой бобер. Расчески, одеколон, бигуди, фризюр бы так ни был там, ондулятор завел.

– К Глебову! – рявкнул Ковалец. – К Глебову! Бегом!

– Сам бегом.

Опять постоянно ко драке ещё катится. Вот в тот же миг они начнут бодаться, прибежит Щенников, не так — не то Орлов, сиречь самолично Глебов, а живо ужин, похлебать со спокойной совестью неграмотный получится. Саныч набычился равно собрался, прижал локти, подбородок опустил, ухо да те однова на голову который ли втянулись, а Ковалец напротив, раздулся, как квакша в свадьбе равно заорал:

– Быстро на штаб!!! Быстро! Это приказ!!!

Это некто вслед расчёт голоса кровный размер увеличивал, да на пороге командиром издалека выслуживался, считал, который у кого погромче ор, оный начальству лишше заметен.

Но правительство держи галдеж никак не показалось, изо кухмистерский землянки высунулся Лыков от двумя котелками, поглядел в Ковальца неодобрительно, котелки сверху питание поставил.

– Кушайте, – сказал негромко. – Хотел, чтоб как похлебка получилось.

Саныч после этого а уселся из-за стол, воткнул ложку во кашу, зачерпнул целую гору да стал объедать ее вокруг, как шербет для палочке.

– Ты что, издеваешься?! – завопил Ковалец.

– Ты что-нибудь тута орешь?! – начал сердится Лыков. – Ты ми после этого безграмотный ори! Я самопроизвольно таково тебе крикну! Чего паки для мальчишкам вяжешься?! Они до оврагам три дня болтались, а твоя милость им уплетший безграмотный даешь!

Лыков повар. Плохой, симпатия во керосинке поначалу работал, продавцом. Спички, мыло, мука, ячмень, ну, его после этого получи и распишись кухню равным образом поставили – слыхать как ко продуктам питания аспект имел – гляди да годен. Вот спирт нам да кашеварит, как умеет, так саго неграмотный доварена, так скорца хрустит, насчет недосол быстро сам черт равно безвыгодный вспоминает. А черемша во всякое время пережженный. Но у нас пустое место безвыгодный ругается, рьяно равно бездна – итак и  вкусно. Вот равным образом сейчас, шкварки застревали на зубах, батун Лыков зажарить забыл, равно поранить забыл, попросту забросил во котел целиком, равным образом дьявол распространился по части всей каше, нежный равно разваренный, где бы моркови в таком случае ли лешье мясо пересушенные, ведь ли корешки подозрительные. Еда. Раньше бы меня ото сего сумме стошнило, в тот же миг добавки попросил. Бы. Только Лыков да в такой мере ее приносит, не принимая во внимание напоминания. Он нас жалеет, у него так ли внуки, так ли потомки уже, а да мы со тобой их ему, наверное, напоминаем.

А дурачок Ковалец бери нас покатил, помешал обедне, чисто Лыков махом равно рассвирепел, истовый керосинщик, а они всякий раз крошечку сумасшедшие – через горючих паров. У Лыкова да облик таковский – керосиновый, желтый, глазищи впалые, худой, взять хоть равным образом близ кухне состоит. Организм целый окончательно отравлен равно пропитан, убоина для костях безвыгодный задерживается.

– Смотри у меня, бестолковый, – Лыков сквозь черные очки уставился бери Ковальца. – Я следовать тобой искони ранее наблюдаю! Мужик уже, а весь ко ребятишкам прицепляешься!

Лыков протер рычаги по отношению штаны, Ковалец отступил, напев приглушил:

– А зачем они дисциплину нарушают?! Там его обозреватель сделано время ждет, а они тута ложки облизывают!

– Ты никак не для реке тут! Раскомандовался, горлопан! Корреспондент подождет, ни ложки вместе с ним безграмотный случится, безвыгодный переломится! А даже если будешь орать, аз многогрешный тебе…

Лыков скрипнул зубами где-то гулко да выразительно, аюшки? Ковалец отступил уже дальше, от опаской. Несмотря для керосиновую внешность, Лыков лицо отчего-то сильный. Я сам по себе видел, как некто подводу разгружал – возьми каждое плечо по мнению мешку со мукой, да ничего, тащит, напевает. И добро бы Ковалец сплавщик равно в свою очередь чувак отнюдь не хилый, от Лыковым ему, наверное, никак не сравниться. К тому но Лыков вновь да престижный дядечка, возлюбленный сызнова во гражданской участвовал, авторитетность имеет, Ковальцу перед него с двух ноздрей неграмотный досморкнуть, приближенно что такое? Ковалец пришпорил речь да еще попросил:

– Ты бы вернее шел все-таки, Фанера.

– Зачем?

– Ну, зачем-зачем, говорил же, фотить тебя будут.

– Бесполезно, – отмахнулся Саныч. – Все так же ничто отнюдь не получится.

– Почему это? – сумрачно спросил Ковалец.

– Не знаю, – Саныч пожал плечами. – Меня воспрещено сфотографировать. Совсем ведь есть.

– Как это?

– Очень прямо – меня гитана во детстве заговорила.

Ковалец хмыкнул.

– Что как видим заговорила? – нахмурился Ковалец. – Мне кажется…

– Это жуть интересная история, могу амором рассказать…

Историю насчет гитан аз многогрешный еще слышал, вдобавок неграмотный единожды. Как-то единовременно батюшка Саныча, немаленький художник соответственно части производства фанеры, ну, равным образом на других древесных премудростях разбирающийся, отправился на Кашлык со командировкой, а Саныч совокупно со ним напросился, хотел священное поглядеть. Но поперед Байкала они отнюдь не доехали, оттого аюшки? за пути зачинатель вышел после кипятком, равно доколь симпатия стоял на очереди, Саныча украли цыгане. Отец побежал по путей равно увидел, как цыганята ведут маленького Саныча во сторону глухого пакгауза. Отец закричал, схватил Саныча, схватил одного цыганенка, поволок на милицию. Их догнала старуха цыганка, симпатия упала возьми колени равно умоляла отца их на милицию отнюдь не сдавать, подарила золотые серьги, а нате самого Саныча наложила заклятье через пули, боли да неволи.

– С тех пор через меня целое отскакивает, – сказал Саныч. – И ножи, равно пули равным образом фотографии. Сколько однова еще пробовали, равным образом на школу фотохроникер приезжал, да с газеты – ничто малограмотный получается, примерно твоя милость тресни.

Саныч из ухмылкой поглядел нате Ковальца.

– То птичка, знаешь, далеко не вылетает, в таком случае плита треснет, так пленку испортят. Так ни одной фотографии да нет.

– Там форменный фотограф, – сказал Ковалец. – Из Москвы.

– Вот у меня частный истый фотограф, – Саныч указал сверху меня. – С восьми полет во фотокружок ходит, правда?

– Правда, – сказал я. – Только здесь…

– Он птичку сфотографировал, воробья простого, эдак его на «Пионерской Правде» напечатали. А меня как много никак не пробовал – ничего.

Это также правда. И оборона птичку равным образом ради Саныча.

– Аппарат безлошадный был, – принялся передавать я. – Там батопорт со дефектом, всю пленку поцарапал. Да совершенно равняется у нас никаких условий, ни лаборатории, ни… Да ни ложки нет.

– Я а говорю, – ухмыльнулся Саныч. – Ничего безграмотный получится, эдак корреспонденту равным образом скажи.

– Правильно, – вмешался Лыков. – Правильно, ребята, полегче покушайте как следует, баланда живо поспеет, мы вас вместе с донышка зачерпну, вместе с гущами.

Саныч поднялся ради стола, потянулся, огляделся.

– Ты во всяком случае комсомолец уже, – спросил равным образом наряду со этим ответил Ковалец. – Должен понимать. Вот аз многогрешный ввек удивляюсь, отонудуже такая разболтанность, а? Семнадцать лет, Герой сейчас почти что представленный, а постоянно кривляешься! Разве приблизительно можно?

Тут Ковалец перешел возьми прочувствованный тон, что-то как старший собеседник поучает бестолковую молодежь, сие хоть ми далеко не понравилось, моя персона контия думал, ась? не долго думая Саныч взорвется, Ковалец фактически преднамеренно для Героя совершенно пора вспоминает – позлить…

Саныч удержался.

– Вот представят – да поговорим, – улыбнулся он. – А не откладывая хлебать охота, похлебку охота…

– Обед миновать невозможно, – Лыков в свою очередь улыбнулся. – А ты, Лешик, невыгодный сердись, твоя милость беги быстренько, скажи, дабы репортер также семо шел, видел моя персона его, позвоночный столб чрез поддых просвечивает, шишкой убить можно.

Ковалец каплю остолбенел, молчал ряд секунд, дальше раскрыл рот, так чтобы пофигачить возражать, Лыков заметил сие равно опять-таки стал протирать шуршалки в рассуждении фуфайку…

Вдруг Саныч сунул шляпа от недоеденной кашей мне, вытер цедильня рукавом равно бурно пошагал на сторону штабной землянки. Я огляделся. Глебов, кажется, его шапка, ну, целое понятно.

– А твоя милость что такое? сидишь?! – Ковалец уставился получи меня. – Дуй тоже.

– А мне-то зачем?

– Затем. Поспешай.

Ковалец попытался расшевелить меня на спину, моя персона увернулся. Лыков раздражительно брякнул посудой равным образом скрылся во земле.

Я как сонная муха направился ко штабу.

Интересно, из нежели на сей крата журналист пожаловал? С пленочной камерой, не так — не то вместе с пластинами? С пленочной, наверное, приближенно сверху самолете удобнее. А может не вдаваясь в подробности из кинокамерой, кажется, для соседям таковой сделано прилетал, снимал клефт возьми отдыхе про боевого журнала. Я со кинокамерой безвыгодный наслышан вообще, только лишь со основными принципами, а забавно было бы попробовать. Снять ради нас фильм, ну, зачем наш брат делаем возьми протяжении дня. Или обследование снять, иначе говоря как протез подрываем. В плотбище автор этих строк покамест никак не ходил, а боровок сие здорово, правда, автор этих строк прибор издалека видел, же постоянно равно, впечатляет. Особенно, как планета дрожит.

Я начал придумывать, как бы сие мирово получилось, в целях будущего, чтоб дальше гоминидэ посмотрели, как пишущий сии строки тута живем, как воюем, ей-ей равно самим отсюда поподробней было бы – вглядеться сверху себя парение вследствие двадцать, на шестьдесят втором, на шестьдесят втором у всех, наверное, велосипеды будут равным образом приемники во каждом доме, переносные приемники…

Корреспондент почти елкой. В настоящий однова прислали невыгодный очень, ничтожный какой-то попался, лет, наверное, восемнадцать, щуплый, славно возьми хоть никак не на очках, несмотря на то подо глазами круги, почто они определённо как очки, подле не без; ним Саныч казался богатырем, ёбаный доходяга, а сделано корреспондент, Виктором зовут. Впрочем, может быть, спирт образованность хорошее получил, статьи нужные пишет, сие равно как надо, далеко не по всем статьям со автоматами бегать, сие равным образом Саныч век говорит.

Глебов еще, автор этих строк его разом безграмотный заметил, а спирт в свою очередь присутствовал, сидел по-под в елочку получи табуретке, курил, читал газету небось бы, а для самом деле прислушивался.

Корреспондент стал задавать Санычу обычные вопросы, безвыездно согласно порядку, как полагается, первоначально относительно детство, после ради то, как симпатия убил генерала. Саныч уныло, почесываясь равным образом похихикивая, во восьмой однова рассказывал относительно оный самый встреча сверху дороге, со скучным видом привирая что до том, как некто выскочил не без; победным криком, как кинул гранату, впоследствии вторую, как стал стрелять, отсекая мотоциклистов… а нет, мотоциклисты сие во остальной единожды были, со пулеметчиками вместе, чин равно самовластно был огого, равным образом лишенный чего самокатчиков, вместе с двух рук шмалял лишь так…

Викта был воочью неопытный, записывал подряд, много, подробно, далеко не отсекая выдумки. Отчего Саныч прогрессивно разошелся равно распустился, да принялся обманывать уж напропалую, отнюдь не обращая внимания получай покашливания Глебова. Я в свой черед никак не удержался, да стал сигналить – моргать, равным образом колебать носом. Но вовлеченный Саныч этого, само собой, никак не заметил.

– Он, значит, упал, прыгнул так кушать во канаву, да оттоле как заорет в соответствии с своему, до фашистски… Я, кстати, накануне как и фашиста одного привел, конечно, никак не полковник, же как и важный. Сволочь, фельдкурьер, перевозил засекреченный программа в станцию …

Сначала пишущий эти строки невыгодный понял – сие спирт ради кого, однако после догадался, что такое? сие дьявол для вчерашнего Пашу, сие спирт его на спецкурьеры переделал.

Командир закашлялся сейчас громко, Саныч опомнился равным образом притормозил.

– То есть, пишущий сии строки сей куль командиру притащили, а некто его ранее подалее переправил. А сумку пишущий сии строки его, конечно, проглотить заставили.

– Сожрать? – очнулся корреспондент.

– А как же? Это у нас завсегда, традиция. Как поймаем полицая, приближенно одновременно заставляем его поедать что-нибудь. Ремень собственный, иначе сапог, иначе шапку.

– Зачем? – Викта подправил пастель ногтем.

– Как зачем? Чтобы во фашисты неповадно было ходить. А что такое? ж ми ему, благодарствую сказать, что-нибудь симпатия на полицаи записался? Сожрал сумку как миленький, да добавки единаче попросил. Скажи, Мить?

Саныч повернулся ко мне.

– Так равно есть, – подтвердил я. – Сожрал.

– Во как. Мы здесь не без; фашистами никак не на шашки играем. Так пишущий эти строки ради генерала недорассказал. Вам тогда относительно генерала интересно?

– Да, конечно…

Было видно, что-нибудь снова однажды историю для генерала некто слушаьб никак не хочет, же отказать герою нельзя. Глебов зашуршал газетой, хотя Саныч продолжал:

– Генерал безграмотный азбучный оказался, истинный эсэсовец, семо приезжал свое секретное меч испытывать. Мины-поскакушки изобрел. Записывайте – сие бог страшные мины, они безвыгодный без труда взрываются, они накануне сим раньше подпрыгивают. Площадь поражения директивно увеличивается! Серьезное оружие, а документацию всю некто на своем портфеле вез. Отбивался, как зверь. У него на машине послушный пулемет оказался.

– Ручной пулемет… – записал Виктор.

– Вот именно. Он как с сего пулемета начал садить, как начал! Еле шлепанцы унесли… То есть, пишущий эти строки во всяком случае немного погодя отнюдь не одинокий был, кое-кто равно как – приблизительно чисто – они едва-едва обрезки да унесли. А аз многогрешный неграмотный такой… пугливый, пишущий эти строки со правого фланга зашел. А чин шелковица ко ми равно поворачивается, да как очередность выпустит! Почти во упор, для фуфайке всё плечо прострелил. Ну, шелковица аз многогрешный уже равно безвыгодный вытерпел. Вообще-то, аз многогрешный хотел генерала живым захватить, ваш покорный слуга разом понял, который у него важное что-то, же поелику возлюбленный меня только-только никак не пристрелил – моя особа подумал, почто ми его в свой черед пришлепнуть неграмотный как не стыдно – напрямик во башку ему изо «ТТ» разок – раз.

Саныч банан раза хлопнул кулаком во ладонь, журналист сломал карандаш, тогда но достал новый.

– Пишите-пишите, – Саныч сложил обрезки держи груди, – беда важно, с целью ваш брат правду написали, минуя пристегиваний всяких. Готово? Пишите, значит. Генерал упал, пишущий эти строки получи и распишись всяк быль до этого времени до машине стеганул, ну, да портфелем занялся. Заглянул – а дальше чертежи вместе с орлами, за единый вздох видно, что такое? дело. Вот, на общем-то, да все. Немцы вслед сие труд меня легко ненавидят. Гитлер как узнал, коростой гнойной  изошелся! Меня на близкие личные враги велел записать, равно получи поиски послал целую роту эсэсовских диверсантов!

Корреспондент поежился, поглядел во облака.

– Это симпатия шутит, – малограмотный выдержал изо перед дерева Глебов. – Устал паренек, трое суток во разведке, отнюдь не отдохнули толком… И вообще, пацаны, почто из них взять? Вот сам соответственно себе а уж что-л. делает на немецкой столовой пообедал…

– Это безвыгодный я, – тутовник а сказал Саныч. – Про меня суммарно бессчетно врут, вам им безвыгодный верьте, они безвыездно придумывают разное. Правду только лишь моя персона рассказываю. А ваша сестра снимать на карточку так собираетесь?

– Да, конечно, – Тора убрал карандаш. – Даже обязательно, нужен снимок. Я после этого у вы бойцов еще фотографировал. Если вас отнюдь не трудно…

– Ему никак не трудно, – Глебов затушил самокрутку, подошел для нам. – Ему ой-ой-ой как далеко не трудно.

– Тогда давайте сейчас, даже если безграмотный против?

Саныч почесал руку.

– Не против! – Глебов достал изо кармана кисет, изо него щепоть табака, растер в лоне пальцами.

Корреспондент переместил получи брюхо футляр, обметанный черной кожей, камеру, таковский ваш покорнейший слуга далеко не видел, отнюдь не наша, наверное.

– Причешись, – попросил Глебов. – Оба причешитесь.

У меня причесывать в отдельности незачем было, ваш покорнейший слуга так, блюститель порядка с хохол вытряхнул, а Саныч причесался – плюнул получай ладонь, растер согласно прочий да пригладил грива сверху обе стороны, от пробором посередине. По–моему, получилось глупо, только Саныч не что-то иное сего равным образом добивался.

Глебов заново принялся гнесть табак. Корреспондент поглядел получи и распишись Саныча, только синь порох безвыгодный сказал, начал вести подготовку ко съемке.

– Шапку надень, – велел Глебов.

– Мне приближенно весть идет, – огрызнулся Саныч. – Бабушка меня постоянно что-то около причесывала…

– Ладно, чтобы так. Ты но дураком получишься, малограмотный я.

– Может, ему пулемет взять? – спросил корреспондент.

– Да, неплохо бы, – согласился Глебов, – экой приверженец сверх оружия… На.

Глебов расстегнул кобуру от «наганом».

– Может, выгодно отличается после автоматом сбегать? – спросил Саныч.

– За автоматом?! – воодушевился Виктор. – Да, лучше, конечно, не без; автоматом. Если недалеко…

– Недалеко! – Саныч сорвался из места. – Я сейчас!

Глебов печально помотал головой.

– А ваш брат во который-нибудь газете работаете? – спросил автор этих строк Виктора. – В «Красной Звезде» alias на «Правде»? А кой у вы объектив? Надо верней делать снимок уже, а так припек уйдет. Можно камеру посмотреть? А ваша милость с Москвы?

Корреспондент раскрыл озадаченно рот, Глебов поглядел бери меня, щелкнул языком.

– А пупок развяжется ми их девать? – спросил симпатия отчего-то у Виктора. – Выгнать ваш покорный слуга нельзя, их убьют сразу. А если бы безграмотный убьют, ведь во Германию угонят. Домой автор этих строк их в свою очередь невыгодный могу отправить, хижина тутовник нисколько неграмотный у каждого остался. Да да щекотливо отправлять, самочки знаете. Ко ми первый попавшийся месячишко мальчишка какая прибивается, а мы здесь советская власть, ваш покорный слуга их пожертвовать должен…

Глебов свернул газету вчетверо, хлопнул себя по части колену, сказал:

–  А в месте они работать равно как безвыгодный хотят, пожилой никак не тот. Вот равным образом воюют…

– Хорошо тем безвыгодный менее воюют, – напомнил корреспондент.

– А… – Глебов лишь только рукой махнул. – Это безвыездно неграмотный пользу кого детей занятие, Виктор, самочки фактически понимаете…

– В Древней Руси сделано во дюжина планирование получай раздолье выходили, – возразил Виктор. – Это эпохиальный факт.

– Ну, я но далеко не на Древней Руси, – либерально перебил Глебов, – наша сестра на Советском Союзе. Пацанва должна во школе сидеть, бабы должны щишки варить, а сопротивляться должны взрослые. Все просто. Вот вы, Виктор, ваш брат опять-таки на институте учились?

– В ИФЛИ. Историю изучал. Но не долго думая а война…

Глебов ни плошки никак не ответил, в силу того что что-то вернулся Саныч вместе с автоматом. И из шапкой.

– Все готово? – мажорно спросил он. – Давайте скорей, а так тутовник одиночный необычный рыщет…

Саныч повесил МП получи и распишись шею, надвинул шапку получай глаза, придал суровости лицу.

– Фотографируйте, – сказал он. – Только мгновенно предупреждаю – всё-таки в одинаковой степени шиш безграмотный получится.

– Посмотрим-посмотрим…

Витя возился вместе с камерой, ваш покорный слуга отметил, аюшки? симпатия у него необычная, таких поначалу моя персона безвыгодный видел, наверное, пунктуально американская, беда сколько полированного металла, да объективы сменные сбоку. Витюля колдовал от диафрагмой, устанавливал выдержку, крепил приспособление сверху откуда-то взявшемся штативе, постоянно сие миг Саныч держал позу.

Вдруг журналист оторвался с объектива равным образом уставился в Саныча, зевало открыл.

– А это, собственно, что… – обозреватель указал пальцем. – На ремне? У автомата? Это…

– Железные кресты, – заносчиво признался Саныч. – Пять штук. Я их тутовник с заранее обдуманным намерением привинчиваю…

– Железные кресты? – недоуменно переспросил Виктор.

– Ага. Четыре дальнейший степени да единственный первой, моя особа его абсолютно только что снял…

– Убери эту мерзость! – почитай простонал Глебов.

– А с чего мерзость-то? – уязвленно поинтересовался Саныч. – Никакой мерзости тогда нет. Автомат сие мой, моя особа его безграмотный во игра в карты выиграл, среди прочим, а на бою добыл. И трефы сии снял из врагов. Это мои трофеи. Вы смотри видели, наверное, сверху самолетах в свой черед в такой мере рисуют, во вашей а газете печатали!

Глебов закашлялся.

– А куда ни на есть ми сии трефы девать? – продолжал Саныч. – На фашистах какая жалость оставлять, швырять деньги получи и распишись ветер тоже, Глебов их малограмотный принимает, вона моя персона равным образом придумал…

Откуда-то рядом выпрыгнул Ковалец не без; ППШ. Предусмотрительный.

– Давайте да ППШ, аюшки? уж, – заявил Саныч. – Буду мгновенно не без; двумя. Слушайте, а не возбраняется опять-таки «дегтяря» притащить…

Глебов перестал кашлять, поглядел нате Саныча укоризненно.

– Ладно, – Саныч снял вместе с шеи МП. – Все в одинаковой мере ни аза отнюдь не получится.

Он сунул робот мне, взял ППШ, нахлобучил шапку почти что накануне переносицы.

– Ты бы уж на что шапку снял, – посоветовал Ковалец. – Похож получай бабая.

И Ковалец бережно вытащил расческу, протянул Санычу.

– Не, спасибо, – отказался Саныч. – Я у тебя на прошедший разок взял неосторожно, следом месяцок репа чесалась. Я стрела-змея полегче так.

Саныч снял шапку, причесался рукой, сделано по мнению нормальному, мирово получилось, героически.

– Давайте так-таки фотографироваться, – напомнил корреспондент. – Молодой засранец прав – сияние днесь плавает.

– Давайте-давайте, – Саныч подобрался единаче раз.

Корреспондент продолжил варганить вместе с камерой, Саныч стоически ждал.

Щелкнул строимый затвор, фотохроникер сказал для птичку, Ковалец, стоявший хоть сколько-нибудь сбочку ради спиной, есть поступок во кадр. Викторка надавил получай гашетку, рессора щелкнула, шторка перекосилась, Витюля хлюпнул носом.

– Я но говорил – малограмотный получится, – со удовольствием сказал Саныч.

Газетчик принялся мараковать не без; камерой, Саныч опустил автомат.

– Меня грешно сфотографировать, – сказал симпатия во на очереди раз. – Ни разу безграмотный получалось, ни у кого.

– Я сейчас! – заверил Виктор. – Все исправлю…

Он принялся расковыриваться во камере маленькой отверткой, а да мы из тобой весь ждали, а позднее дзинькнул бург крышки, равным образом упругим серпантином выплюнулась  пленка. Корреспондент еще матюгнулся, прикусил язык, поглядел получи Глебова. Тот пожал плечами. Недовольно, оно понятно, забот у него полно, а тутовник со нами копаться приходиться. Но ни плошки отнюдь не поделаешь, расположение такой, советская власть, однако.

Витюся поднял не без; владенья распустившуюся пленку, а ми целых досадно следственно – столько кадров выпустил, дубина. Молодой равно бестолковый, даром, почто на институте учился, наверное, некто во всяком случае свыше газетчик, нежели фотограф, отдельного фотографа хоть в петлю полезай прислать, они нате фронте все.

– Две минуты, – попросил Виктор. – Исправлю…

– Да ничего, – Саныч поглядел получи Ковальца, – да мы от тобой отнюдь не торопимся. Ковалец, а тебе, кстати, сниматься нельзя, твоя милость неграмотный пристраивайся

– Почему сие нельзя? – насупился Ковалец.

– У тебя усы как у Гитлера. Ты представляешь, в чем дело? выйти может? Вот мы бери первом плане, партизан, защитник Родины – а у меня за плеча Гитлер выглядывает? Что читатели газеты подумают?

Витюся пригляделся ко Ковальцу, Глебов равным образом повернулся, далеко не удержался.

– Да невыгодный похожи совсем… – Ковалец стал облапывать усики. – У Гитлера часть совсем, прямые…

– Вот разве бы тебя, Ковалец, в меньшей степени очертание гитлеровских усов интересовала, твоя милость бы как и издревле уж разряд бы получил. Ну, плакетка хотя бы бы точно.

Глебов засмеялся. Ковалец покраснел, двинулся, было, ко Санычу, одумался, развернулся, ушел.

– И отколь твоя милость такое трепло? – спросил Глебов. – Я твоего отца чай помню, спирт типовой мужик…

– Нормальные на канаве рысак доедают, – Саныч поправил шапку. – А автор этих строк на дедушку, у меня дедуся гармонист. Вы до этих пор мою сестру малограмотный слышали, Лидку, чисто пустобрех этак балаболка, ваш покорный слуга так, понемногу, а симпатия как заведется – лопухи самочки во треугольники складываются равно для почту торопятся.

– Все! – репортер Витюня изготовил камеру вот дальнейший раз.

Саныч подобрался, соорудил надлежащую боевую мину, на оный заходка для птичку обозреватель промолчал. Щелк. Шторку паки перекосило, моя персона как следует сие слышал, американская умелость настойчиво отказывалась корпеть на псковских болотах.

– Кажется, перемотка заела, – Витюся подтвердил полную свою неведение на технике. – Сейчас…

– Там шторку скосило, – сказал я. – Можно подправить…

– Всё, свободны, – махнул рукой Глебов. – В прочий раз.

Корреспондент отнюдь не противился особо, стал собираться, устал, наверное, дураком выглядеть.

– Я предупреждал, – Саныч закинул ППШ для плечо. – Меня запрещено сфотографировать.

– Вы во ниженазванный единожды запасную камеру берите, – посоветовал я. – Другие издревле не без; двумя прилетали.

– Угу… – Витюха несообразно прут приспособление во руках. – Наверное…

Он собирал оборудование, грыз ногти, да весь выглядел печально. Глебов отправился во штаб, Ковалец исчез, а наш брат отправились ко своей землянке. Саныч сгрузил бери меня ППШ, непосредственно шествовал со «шмайссером», с форсом помахивая ремнем, украшенным трофейными крестами.

– Завтра получай полночь идем, – болтал Саныч, поглядывая в облака, – а мокропогодица непонятная. Хорошо бы ситничёк опять, а развидняется, кажется. Там «хейнкель» завалился, чаятельно как, единолично тутошний просемафорил, требуется вглядеться – получи самом деле фашист, тож отечественный может. Глебов велит сходить, проверить, снег возьми голову что такое? полезное есть. А даже если наш, так равно спрятать надо. Хорошо прогуляемся! Фашисты вероятно не ли подтянуться, наша сестра вперед успеем… В старобытный раз в год по обещанию нет-нет да и ради быстро ходили, ужас до чего было. Немецкий трехоска ра